Во имя любви

И в ее воображении… О, чего он только с ней не проделывал!

Чуть приподнявшись, Пен укусила мужа за плечо – пусть и он хоть немного почувствует эту болезненную радость. Кэмден содрогнулся от столь грубой ласки и укусил Пен за сосок с такой силой, что она задрожала подобно костям в стаканчике игрока.

Как и в поцелуях на борту «Пустельги», в этой близости совсем не было нежности. Но Пенелопе и не нужна была нежность. Ведь иначе ее ранимая одинокая душа оказалась бы почти обнаженной.

Тут Кэмден вдруг поднял голову и устремил на Пен пристальный взгляд. Зрачки его внезапно расширились, отчего глаза стали почти такими же темными, как и ее собственные. На какое-то мгновение окутывавший Пен горячечный туман рассеялся, и она посмотрела в лицо любимого, точно зная, что сохранит этот момент в памяти до конца своих дней. Она прекрасно видела и чувствовала его обжигающий взгляд, – но увидела и еще кое-что… И это что-то пронзило ее подобно удару меча. Несмотря на возбуждение, в глубине блестящих глаз Кэмдена была отстраненность. Очевидно, Кэм хотел, чтобы она, Пен, безоговорочно подчинилась его воле, – а если и чувствовал что-то, кроме физической потребности, то чувство это навсегда осталось запертым за семью печатями.

Когда же Кэмден, немного приподнявшись, погрузился в нее, с губ Пенелопы сорвались прерывистые рыдания, полные муки, а затем – хриплый крик, прорезавший тишину спальни. Кэмден же, резко подавшись вперед, внезапно ощутил… какую-то преграду. И в тот же миг, ошеломленный, замер. В душе его недоверие боролось с чувством вины.

Да-да, недоверие. И вина. А также – наслаждение. Причем из трех этих ощущений последнее оказалось самым сильным.

– Пен, ты… – Герцог умолк в нерешительности и с неловкой нежностью откинул со лба жены влажный темный локон. – Ох, Пен, прости…

– Продолжай, – пробормотала Пенелопа каким-то странным голосом, которого Кэмден не узнал. – Продолжай, ради всего святого. – Из ее груди вырывались короткие прерывистые вздохи.

«Черт, черт, черт, проклятье!» – мысленно воскликнул Кэмден.

– Я причиню тебе боль, – произнес он с сожалением.

– Мне уже больно, – Пен изо всех сил вонзила ногти в его плечи. Что ж, он тоже заслуживал боли.

Герцог же невольно вздохнул. О, как трагично, как фатально и преступно он заблуждался! Ну почему он поверил отвратительным сплетням?! Уж кому, как не ему знать, какими отвратительно неправдоподобными они могут быть. И теперь он чувствовал себя последним негодяем. Увы, то, что он так часто говорил Пен… Его слова были достойны самого строгого порицания. А виной всему – его высокомерие, предвзятость, глупость и эгоистичная похоть. Не говоря уже о разрывавшей душу ревности к воображаемым любовникам Пенелопы.