Рыбка по имени Зайка

Тася никогда ничего не делает сразу. Домработница всегда сначала пытается избавиться от навязываемого дела. Если сунуть ей грязные ботинки, то непременно услышишь в ответ:

– И чего их чистить? На улице дождик льет! Опять испачкаются.

Если возмущенно спросить: «Послушай, когда ты из-под кровати пыль выгребала?» – то тут же узнаешь про все Тасины болячки: радикулит, высокое давление, головную боль, насморк и кашель, обрушившиеся на нее разом. Тасе нужно как минимум восемь раз напоминать о необходимости почистить столовое серебро. Не нервничай, Иван Павлович, начни сначала. Ну-ка, дорогой, протяни лентяйке пиджак и тоном, не допускающим возражений, заяви:

– Немедленно погладь, да смотри, чтобы ни одной, даже крохотной складочки на вещи не осталось.

И вообще, тот, кто хорошо знаком со мной, великолепно знает: я никогда не повышаю голоса на женщин, даже если они глупы, ленивы…"

"Неожиданно волна злобы накрыла меня с головой, руки затряслись, перед глазами замелькали радужные круги, телу стало жарко. Горячая волна достигла головы, рот мой сам собой раскрылся, и из него полились такие слова, что напечатать их не представляется возможным даже в наше весьма раскованное время. Если честно, я и сам не подозревал, что владею ненормативной лексикой столь виртуозно. Нецензурная брань сыпалась из меня горохом, некоторыми перлами мог бы гордиться вечно пьяный маргинал, проводящий жизнь в придорожной канаве.

Испугавшись самого себя, я попытался захлопнуть рот, но тут мой взгляд упал на правую руку Таси. Она сжимала пульт от телевизора. Домработница, очевидно, только что пила кофе, наслаждаясь одной из дурацких утренних передач.

Вихрь злобы закрутил меня с новой силой. Я сделал шаг вперед, выхватил у Таси пульт дистанционного управления и швырнул его о пол. Осколки пластмассы разлетелись веером вокруг, две батарейки покатились к ногам домработницы.

Тася сначала присела, потом ойкнула, выхватила у меня пиджак и скрылась, как тень в солнечный полдень.

Я внезапно затрясся, словно озябший щенок, и рухнул на стул. Ног я не чувствовал, голова кружилась, к горлу подступала тошнота, спину покрывал липкий пот. Потом на смену холоду пришел жар, я почувствовал, как кровь прилила к щекам. Боже! Это ужасно! С какой стати я наорал на пожилую женщину, свою бывшую няню? Видел бы меня сейчас отец, Павел Подушкин, не устававший внушать сыну:

– Ваняша, интеллигентный человек вежливее всего разговаривает с прислугой. Только хам способен вопить на человека, зарабатывающего на жизнь мытьем полов.

Мне стало совсем плохо. Память услужливо подсунула очередное воспоминание.

Вот я, маленький, наказанный Николеттой за какую-то невинную шалость, тихо сижу в своей комнате.