Принадлежать им

Я чуть не кончила прямо там, на танцполе. Между ними.

К тому же, две недели, боже… Две чертовых недели!!!

Короче говоря, понятно, что я настроилась.

А сейчас — расстроилась!

А расстроенную женщину нельзя удерживать силой! И врать нельзя!

И ласково пытаться снова утащить в марево кайфа — тем более!

Потому что я, конечно, женщина слабая, и утащусь с готовностью, особенно, после двух недель воздержания, но потом возмещу свои потраченные нервы свежей мужской кровушкой!

— Ну, конфетка… — расстроенно басит Черный, — ну, реально, просто удобно получилось, веришь?

— Конечно, верю! — шиплю я, — у вас все удобно! Ни стыда, ни совести! И зачем его сюда приперли? Вы бы еще в дом, где ваши сыновья спят сейчас, притащили постороннего!

— Ты нас как-то совсем уж, конфетка… — расстраивается еще сильнее Черный, а затем, видно, устав меня сдерживать, применяет тяжелую артиллерию, — Серый, скажи ей!

Это, конечно, вариант, учитывая любовь Серого к объяснениям и, отдельно, к диалогам.

Меня как-то очень ловко передают с рук на руки, потому что Серый подошел совсем близко и придерживает теперь за талию очень аккуратно, но крепко.

Мягко прикусывает шею, дышит тяжело. Ох… Тоже… Гад…

А Черный, с удовлетворением посмотрев на то, как брат меня успокаивает, кидает взгляд в темный угол подвала, спускается со ступенек, поднимает рывком сидящего там парня на ноги и отправляет его на стул.

— Чего пялишься? — спрашивает он, — глаза лишние?

Я прихожу в себя, выбираюсь из объятий Серого, поистине змеиных, невероятно одурманивающих, и, чуть покачнувшись на каблуках, тоже иду к пленнику.

Становлюсь напротив, складываю руки на груди и изучаю его.

В молчании.

Жнецы тоже молчат, не мешая, признавая за мной право на осмотр и самостоятельное оценивание ситуации.

Парень кажется незнакомым.

Он не избит, но основательно напуган, конечно.

Это же Жнецы. Их все боятся.

— Ну, — после паузы, разворачиваюсь я к Жнецам, — и что тут происходит?

— Да ничего особенного, конфетка, — ласково улыбается пленнику Черный, и тот бледнеет еще больше, — помнишь Ящера? Ну, того сурового дядьку, который хотел еще…

— Помню, — перебиваю я. Забудешь тут, пожалуй.

— А сыночка его помнишь?

— Помню, — морщусь чуть-чуть. Редкостный придурок, да.

— Придурок решил в тайне от папаши баблишка срубить, там у них семейные траблы и все такое… — Черный усмехается, а я не удивляюсь."

"Мальчишка, хоть и мой ровесник, но полное ощущение было, что ему лет двенадцать по интеллекту.

— Снял со своих счетов, а потом, когда этого оказалось мало, еще и папашины подчистил… — продолжает Черный, а Серый снова поднимает телефон и принимается с кем-то переписываться.