120 дней Содома, или Школа разврата

Разве, выбросив вас на свет, мать осчастливила нас? Как бы не так! Она бросает нас в мир, полный бедствий и невзгод, и мы сами должны устраиваться в нем, как придется. Вспоминаю, что и мне случалось испытывать к моей матери чувства, схожие с чувствами Дюкло к своей: я ее ненавидел. Как только подвернулся случай, я отправил ее в мир иной, и ни в один из своих дней не знал я большего сладострастного чувства, чем в тот, когда моя мать закрыла глаза, чтобы никогда уже не открыть их.

В этот момент в одной из квадрилей, как раз в квадрилье герцога, послышались рыдания. Взглянули: слезами заливалась юная Софи. Рассуждения злодеев вызвали в ее душе, столь отличной от души распутников, дорогой образ той, что погибла, пытаясь защитить свое дитя от похитителей. Как можно было тут удержаться от слез?

– Черт бы тебя побрал, – сказал герцог. – Отличная штука. Никак ты оплакиваешь свою матушку, соплячка? Так подойди ко мне, я тебя утешу тотчас же.

И развратник, воспламененный и прелиминариями, и словами, и поступками, обнажил свой грозный член, сок которого, казалось, вот-вот выплеснется наружу. Мари (она была дуэньей квадрильи) тем временем подвела девочку к герцогу; у той слезы текли ручьем. И эти слезы, и наряд послушницы, в который на этот раз она была облачена, придавали еще больше очарования охватившей ее печали.

– Сто чертей в божью задницу, – взревел в исступлении герцог, вскакивая со своего места. – Что за лакомый кусочек я сейчас отведаю! Я сделаю то, о чем только что рассказывала Дюкло: я вымажу ее пипку спермой… А ну, разденьте ее!

Все в молчании ожидали, чем закончится эта легкая перепалка.

– О Ваша Светлость, Ваша Светлость, – воскликнула Софи, бросаясь в ноги к герцогу, – снизойдите, по крайней мере, к моему горю. Я оплакиваю судьбу моей дорогой матушки; она погибла, защищая меня, и я ее никогда больше не увижу. Проявите снисхождение к моим слезам и не трогайте меня хотя бы в этот вечер!

– Еще чего! – завопил герцог, обхватив руками свой член, грозящий самому небу. – Вот уж не думал, что эта сцена может так возбуждать! Давайте же, ну! – в ярости крикнул он Мари. – Она должна быть голышом.

Алина, находившаяся на софе герцога, заливалась горючими слезами; из ниши Кюрваля донеслись стенания Аделаиды, а сам Кюрваль, ничуть не разделяя печали этого чувствительного создания, злобно бранил Аделаиду за то, что она посмела изменить позу, в которую он ее поставил. При этом, однако, он с живейшим интересом следил за развязкой этой восхитительной сцены. Тем временем Софи была раздета – ее слезы никого не тронули, – поставлена в позу, только что описанную Дюкло, и герцог объявил, что он готов к извержению.