120 дней Содома, или Школа разврата

«Прекрасная пташка, – говорил он, не прерывая движений и сопя от удовольствия, – как бы я приручил ее, если бы еще мог! Но я больше не могу; я напрасно старался, уже четыре года как этот славный малый не стоит на ногах. Раскройся, раскройся, моя крошка, раздвинь хорошенько ножки». Через четверть часа, наконец, я дождалась, чтоб мой клиент задышал тяжелее и чаще. Несколько «черт подери!» прибавили ему энергии, и я почувствовала, как все края моей щели залила теплая, пенящаяся сперма; распутник, будучи не в силах вбросить ее естественным путем, пытался хотя бы доставить ее туда с помощью пальцев. Едва сделав это, он тут же ретировался; я еще была занята тем, что вытиралась, а мой воздыхатель уже открывал дверь на улицу. Вот каково, господа, происхождение имени Дюкло: в этом доме существовал обычай: каждая девочка принимала имя первого своего клиента, и я подчинилась традиции.

– Минуточку, – сказал герцог. – Я не хотел вас прерывать до тех пор, пока вы сами не сделаете паузу, но теперь объясните мне две вещи: первое – получили ли вы известия от своей матери и вообще узнали ли вы, что с ней стало; и второе – существовали ли причины неприязни, которую вы с сестрой питали к ней? Это важно для истории человеческого сердца, а именно этим мы занимаемся.

– Ваша Светлость, – ответила Дюкло, – ни сестра, ни я больше не имели ни малейших известий от этой женщины.

– Ну что ж, – сказал герцог, – с этим все ясно, не так ли, Дюрсе?"

"– Бесспорно, – ответил финансист. – В этом не стоит сомневаться ни минуты; вам повезло, что не попали в западню, откуда не выбрались бы.

– Удивительно, как проявляется эта страсть! – сказал Кюрваль.

– Да она же очень приятна, – сказал епископ.

– Теперь во-вторых, – напомнил герцог рассказчице.

– А во-вторых, Ваша Светлость, право, тяжко было бы мне рассказывать о причинах нашей неприязни; настолько она была сильной, что мы признались друг дружке, что согласились бы отравить мамашу, если б не смогли избавиться от нее как-нибудь по-другому. Поскольку наше отвращение было беспредельно, а для этого не было никакого повода, видно, это чувство нам внушила сама Природа.

– Да кто ж в этом сомневается, – воскликнул герцог. – Она ежедневно внушает нам самую сильную склонность к тому, что люди именуют преступлением. Да вы бы отравили ее уже двадцать раз, если дело объяснялось бы не склонностью к преступлению, а той антипатией, которую внушала вам ваша мать. Безумие считать, что мы чем-то обязаны своей матери. На чем же основана была бы такая признательность? На том, что она наслаждалась, когда ее употребляли, в момент нашего зачатия? В самом деле, есть за что! По мне, так здесь лишь повод для ненависти и презрения.