120 дней Содома, или Школа разврата

Каким бы чистым ни был рот, когда целуешь его, предвкушаешь, что сейчас пахнёт чем-нибудь этаким. Самый смак – в запахе. Пусть гнильем пахнет, даже мертвечиной – в добрый час! Лишь бы не молочком, не детской свежестью – вот чего я не переношу! Стало быть, режим, которого мы собираемся придерживаться, самое большее немного подпортит дело, но не испортит его окончательно. Ну и ладно!

Утренние визиты не вскрыли ничего предосудительного, правила соблюдались, никто не просился справить нужду. Перешли к столу. Тут-то Аделаида и попала в черную книгу Дюрсе: он потребовал от своей жены, чтобы она пустила ветры в его шампанское, она не смогла этого сделать, и варвар-муж внес ее в реестр наказаний. Надо сказать, что с самого начала недели Дюрсе выискивал случай обвинить Аделаиду в каком-нибудь проступке, и наконец преуспел.

За кофе прислуживали Купидон, Житон, Мишетта и Софи. Герцог попользовал Софи в ляжки, заставил ее наделать себе в ладошку и размазать дерьмо по лицу; то же самое вытворял епископ с Житоном, Кюрваль – с Мишеттой; Дюрсе же вставил в рот Купидону свой отросток и заставил мальчика испражняться. Однако никто не пролил ни капли спермы. В таком состоянии приступили к рассказам Дюкло:

– Некий человек, впервые появившийся у нас, – начала эта очаровательная дама, – изложил нам довольно странную просьбу: его надо было привязать к двойной лестнице-стремянке, причем так, чтобы ноги закрепить на третьей ступени, а закинутые руки привязать ступенькой выше. Он был раздет донага, и в таком положении он хотел подвергнуться немилосердному сечению, причем, когда розги измочалятся, его надо было лупить их другим концом, не меняя прутьев. Так он раскачивался между двумя ступенями, словно колокольный язык во время праздничного трезвона. К нему нельзя было притрагиваться, и он сам, разумеется, не мог действовать своими руками, и, однако, через какое-то время из него так брызнуло, что струя его спермы доплеснулась до середины комнаты. Тут его развязывают, он расплачивается, и делу конец.

Назавтра он прислал к нам одного из своих друзей. Этого надо было колоть золотой булавкой в ягодицы, в ляжки, в член и мошонку, и пока весь не зальется кровью, он не кончал. Мне самой пришлось иметь с ним дело, и так как он, не умолкая, просил колоть посильнее, я всаживала в него булавку во всю ее длину, пока, наконец, его сок не брызнул мне на руку. Опорожнившись, он кинулся ко мне и впился мне в рот страстным поцелуем. На этом все и кончилось.

Третий из той же дружеской компании просил, чтобы его немилосердно хлестали по всему телу чертополохом. Когда я пустила ему кровь, он оглядел себя в зеркало, вид окровавленного тела привел его в такой экстаз, что он тут же бурно кончил.