120 дней Содома, или Школа разврата

Констанция же играла в этом тет-а-тете роль скромную: подтереть зады, несколько раз пососать, несколько раз подрочить, и ничего более."

"Все четыре приятеля сошлись затем в гостиной и немного поболтали о том о сем, пока не пришел час обеда. Обед, по обыкновению, был великолепен и непринужденно весел, сдобрен кое-какими ощупываниями, вольными поцелуями, обилием непристойных речений, и завершился кофе, который подали в гостиной Зефир с Гиацинтом и Мишетта с Коломбой. Герцог отделал Мишетту в ляжки, а Кюрваль поступил точно так же с Гиацинтом. Дюрсе заставил Коломбу испражниться, а епископ приказал Зефиру принять это в рот. Кюрваль, припомнив случай, рассказанный Дюкло накануне, захотел наложить Коломбе в переднюю щель; старая Тереза разложила девочку, и Кюрваль сделал свое дело. Но так как вышло из него пропорционально тому количеству пищи, которым он набивал свою утробу все эти дни, почти все вываливалось на пол, и он лишь слегка, да будет мне позволено так выразиться, «изговнял» прелестную п… ку, которую природа предназначила отнюдь не для таких грязных удовольствий. Епископ, которого восхитительно дрочил Зефир, с философским спокойствием расставался со своей спермой, присовокупляя к наслаждению, вызванному этой процедурой, впечатления от сладостного зрелища, развернувшегося перед его глазами. И вдруг рассвирепел: он бранил Зефира, он бранил Кюрваля, он обрушился на весь белый свет. Для восстановления сил ему поднесли большой стакан укрепляющего эликсира, Мишетта и Коломба уложили его на софу соснуть и уже не отходили от него. Проснулся он в значительно лучшем расположении духа, и чтоб окончательно восстановить его силы, Коломба немного пососала его: зверек снова высунул свою мордочку, и епископа можно было вести в салон рассказов. В этот день на его диване оказалась любимая им Юлия, и благорасположение вернулось к епископу. С герцогом была Алина, с Дюрсе – Констанция, а с Кюрвалем расположилась его дочь. Все приготовились, прекрасная Дюкло взошла на свой трон и начала так:"

"– Как ложно утверждение, что неправедно нажитое богатство счастья не принесет. Ручаюсь, что это отнюдь не так. Дело мое процветало, никогда в бытность Фурнье в доме не бывало такого обилия гостей. И тогда, господа, пришла мне в голову мысль, признаюсь, немного жестокая, которая, однако, льщу себя надеждой, придется вам по вкусу. Мне подумалось, что если ты не делаешь добра тому, кому обязан его сделать, то есть какое-то злодейское наслаждение в том, чтобы принести этому человеку горе.