120 дней Содома, или Школа разврата

Любопытствуя этим тет-а-тетом, я, как вы уже догадались, устраиваюсь на своем наблюдательном пункте… Чтобы изобразить стыд, который испытывала бедняжка Люсиль, нужны выражения не менее сильные, чем для изображения разнузданности, грубости и злобности ее шестидесятилетнего любовника. «Что ж ты стоишь дура дурой! – он чуть ли не заорал на нее. – Долго мне ждать, чтобы ты показала мне задницу? Давай-ка, давай же…» – «Но, сударь, что же мне делать?» – «А, черт побери! Она еще спрашивает! Что тебе делать? Задницу свою заголить и мне показать – вот что тебе делать!»

Вся дрожа, Люсиль покорно задирает юбку и показывает зад, такой белый, такой изящный, что им могла бы гордиться сама Венера. «Хм… недурна медалька, – говорит негодяй, – давай-ка ее поближе». Затем, схватив девочку за прелестные половинки и с силой их раздвигая, спрашивает: «Это точно, что тебе никто никогда такого не делал?» – «О, сударь, никто никогда меня там не трогал». – «Отлично, теперь попукай». – «Сударь, но мне совсем не хочется». – «Ничего, ничего. Попробуй». Малютка пробует, и легкое облачко вылетает из ее зада прямо в рот старого развратника; тот смакует и спрашивает: «А покакать тебе не хочется?» – «Нет, сударь». – «Ладно, зато мне хочется и очень хочется, если хочешь знать. Так что приготовься меня порадовать. Сбрось-ка эти юбки». Юбки сброшены. «Ложись на эту софу, подними ноги повыше, а голову опусти». Люсиль устраивается, вернее, старый нотариус устраивает ее, придавая ей нужную позу: ноги высоко подняты и разведены так, что прелестный маленький передок раздвинут так широко, что по своему положению рядом со стариковской задницей вполне может послужить ночным горшком. В том-то и заключался дивный замысел нашего нотариуса, и чтобы совсем уж приспособить девичий цветок для этой надобности, он обеими руками раздвинул лепестки как можно шире. Потом присел, поднатужился, и кусок дерьма шлепнулся в святилище, которое сам Амур посчитал бы достойным служить ему храмом. Тут старик опять повернулся и мерзкими пальцами постарался затолкнуть как можно глубже в вагину выползок из своего гузна. Потом снова поворачивается, снова тужится и во второй, и в третий раз повторяет ту же церемонию. Наконец, он проталкивает вовнутрь свое дерьмо с такой силой, что малютка издает крик, и отвратительное действо приводит к тому, что прелестный цветок, который природа приберегает для таинств первой брачной ночи, смят, разорван, уничтожен. Вот миг сильнейшего наслаждения старого пакостника: наполнить девственный передок своим калом, мять и валять его там – вот что было для него высочайшим блаженством.