Тибо, или потерянный крест

Молодой супруг, пожав плечами, смирился и с недовольным видом отправился праздновать с теми, кто, прибыв на свадьбу, оказался узником в осажденном замке и рисковал собственной головой. Гости пили, произносили речи и пели веселые песни, но каждому не терпелось поскорее вернуться домой!

В пристроенной к храму Гроба Господня погребальной часовне иерусалимских королей разрушенное тело Бодуэна IV только что накрыли мраморной плитой под строгое пение священников и рыдания молящихся женщин, среди дыма от ладана, густыми клубами поднимавшегося от стоявших прямо на полу четырех бронзовых курильниц. Затем все смолкло, и присутствующие начали расходиться: первым покинул усыпальницу патриарх со Святым Крестом, за ним — мать и старшая сестра усопшего в белых траурных покрывалах; первая из них опиралась на трость, согнутая из-за болей в животе, вторая шла прямо и гордо, она вела за руку пятилетнего сына, которому предстояло стать королем Бодуэном V: коронация была назначена на следующий день. За ними, во главе знатных сеньоров и магистров военных Орденов, тамплиеров и госпитальеров, шел регент, Раймунд III Триполитанский, следом — все остальные. В часовне остался только один человек...

Желтые восковые свечи горели вокруг надгробной плиты, словно стояли вокруг нее в безмолвном и все-таки живом карауле, — живом, потому что пламя играло на мозаиках и золоте купола и заставляло плясать непомерно огромные тени. Тибо, стоя на коленях у новенькой плиты, опустил на нее руку, как столько раз опускал ее на край постели короля-мученика в просторной и прохладной комнате, выходившей на двор со смоковницей. Тибо казалось, что это привычное движение поможет ему хоть еще немного побыть рядом с его королем. Мир теперь казался опустевшим.

Еще вчера он был здесь, в большом дворцовом зале, куда велел себя перенести, чтобы умереть в присутствии всех своих баронов, которых потребовал собрать вокруг него в его последний час. Лежа на жестких носилках, покрытых черным покрывалом, с терновым венцом на голове, как он сам захотел, этот слепой умирающий человек с искалеченным телом, но одержимый сверхчеловеческой силой, диктовал свою последнюю волю толпе мужчин и женщин, которые только и ждали его смерти, чтобы кровожадными волками наброситься на королевство. И все же они выслушали Бодуэна молча, пораженные неким священным ужасом, который объял их при звуках этого все еще красивого голоса, раздающегося как будто уже из гроба: мальчик будет коронован завтра, и до его совершеннолетия все должны повиноваться и хранить верность графу Раймунду, которого Бодуэн позвал, когда очевидны стали бездарность, ничтожность и тщеславное самодовольство Ги де Лузиньяна. Он заставил баронов дать клятву феодальной верности.