Сердце Драокна. Сборник, часть III

Они здесь ходили достаточно часто. Бесплатное крыло больницы пользовалось куда большим спросом, чем его “эксклюзивный подход к клиентам, не любящим гласности”.

Очередная волна людей с самыми разными эмоциями на лице хлынула к пропускной. Сидящие там охранники, наверное, за свою жизнь видели самые разные истории в глазах тех, кто проходил через них.

Ну и как после этого не обнаружить себя на Рубинштейна?

— Мне иногда тоже так кажется, — она сидела и смотрела на сигарету. Та медленно тлела и дешевый табак сыпался на дорогие ботфорты, а рядом с ними болталась на ветру сумочка, изредка касаясь поверхности лужи. Весь Город в одной этой сцене. — Мама умирает.

Борис промолчал. В такой ситуации меньше всего ждут “сочувствую” или “мне жаль”. Потому что это лицемерие.

Не сочувствуют.

И не жаль.

Потому что иначе, если всем сочувствовать и всех жалеть, то всей Рубинштейна не хватит.

Люди — эгоисты. Чужое горе их не трогает и не волнует. Просто потому что иначе проще сразу застрелиться. Присоединиться к тем окнам поэтов, музыкантов, артистов…

— Сука! — вдруг выругалась девушка и, отшвырнув сигарету, откинулась спиной на замызганную пластмассу остановки. — С девятого класса! Больницы тут, в Германии, снова тут, потом в Израиле… И каждое утро сидишь в замирании, ждешь — а вдруг вместо будильника позвонит телефон и скажет — ваша мама умерла.

Хаджар промолчал. Он провел в больнице большую часть своей жизни. Он видел людей, когда их душа выворачивалась на изнанку.

Более того.

Он видел только таких людей.

И еще врачей.

Они часто пили.

В отличии от ребят на пропускной, их контрольный пункт не закрывался на ночь…

— Я уже не помню, когда стала надеяться, что зазвонит именно телефон, а не будильник, — если когда она выходила из автобуса, то её сложно было назвать иначе, чем девушка, то теперь рядом с Борисом сидела женщина. Уставшая. Одинокая. Но еще не сломленная. — Вместо дней рождений, вместо праздников, вместо отпусков. Все время — лишь…

Она потрясла пакетом из супермаркета. Там лежали какие-то фрукты, творожки, немного сока.

— Люблю автобусы, — улыбнулась она, снова доставая сигарету, но так и не прося прикурить. Просто крутила её в пальцах. — там люди…

Он не спрашивал, что с её отцом. Не спрашивал про семью.

Зачем.

По её лицу и так все было понятно.

— Четырнадцать лет умирает она, а прикованной к койке себя чувствую я, — она грустно улыбнулась. В пальцах раскрошился табак из порванной сигареты. — Сука я, да?

Борис затянулся и протянул половину скуренной папироски. Она благодарно кивнула и затянулась. Так, словно делала это в последний раз в жизни.

А потом заплакала. Навзрыд.

Он сидел рядом. Плечом к плечу. Это все, чем мог помочь другой человек. Ты никогда не сможешь взять на себя горе разбитой души.