Михаил II

"

"Когда мы с генералом Глобачевым подошли к сгоревшему броневику, солдаты уже заканчивали оборудование площадки для допроса. Присутствовал и унтер-офицер Угрюмов. Этот боец спецгруппы был, можно сказать, моим персональным специалистом по допросам. Меня впечатлило, как он развязывал языки финским егерям, да и поднявшим мятеж на станции Лазаревская латышским стрелкам. Вот я и приказал, перед тем как спецгруппа уехала на задание, чтобы унтер-офицер остался для проведения допросов. Он и выгружал из «Форда» спецгруппы скамейки и походный столик, которые сейчас устанавливали солдаты. И естественно, под руководством Угрюмова. Я не стал ждать, пока площадку полностью подготовят, а собственноручно пододвинул одну из скамеек к столу и уселся писать послание Кацу. Слава богу, писал карандашом и в блокноте, поэтому дело шло – не нужно было мучиться с перьевой ручкой, чернильницей и промокашкой. Закончив, отправил это послание с одним из джигитов Бек-Борова в Гатчину. До императорской резиденции было недалеко, и не имело смысла гонять туда автомобиль. В последнее время я стал расчётлив и после заклинивания двигателей двух автомобилей стал беречь моторесурс и довольно дефицитный в нынешнее время бензин.

Только я отослал депешу Кацу, как конвойные джигиты пригнали пленных. Именно пригнали, стимулируя их ходьбу нагайками. Любой правозащитник двадцать первого века упал бы в обморок, видя такое обращение с окровавленными, еле идущими людьми. Практически все они были ранены, а идти могли только придерживая друг друга. Без содрогания смотреть на эту процессию было трудно. К счастью, я не был правозащитником и большим гуманистом, а после того, как увидел трупы убитых этими бандитами джигитов и многочисленные кровавые пятна на дороге, в моей душе при появлении еле ковыляющих террористов, подгоняемых плетками джигитов, возникло только чувство торжества. А ещё злости на уродов, убивших таких ребят, как мои всадники. А ярость на ковыляющих гадов, лишивших жизни Хохлова, вообще зашкаливала.

Вот с таким чувством я смотрел на пленных бандитов, выбирая сакральную жертву, которую принесу за своего ординарца. Так думало сердце, а холодный рассудок, соглашаясь с этим, готовил логическое обоснование для такого, можно сказать, жертвоприношения. Логика говорила, что нужно выбрать самого упёртого, не сломленного своим пленением бандита, задать ему пару вопросов об организаторе этого подлого нападения, на которые террорист, естественно, не ответит, после чего отдать его джигитам. И чтобы пленные бандиты видели, как тому отрезают голову. После этого следует допросить самого неуверенного бандита, у которого бегают глаза и он с содроганием смотрит на отрезанную голову своего бывшего подельника.