Пороки и их поклонники

Только страх и больше ничего. Он как будто отупел от страха перед неподвижностью – не мог думать, не мог спать, не мог есть. На вопросы не мог отвечать – только лежал и изо всех сил боялся, каждый день боялся приведения приговора в исполнение, а оно все откладывалось и откладывалось на неопределенный срок.

Однажды ночью он проснулся – даже не проснулся, а пришел в себя от того, что по привычке подтянул ногу, изнемогшую в одном и том же положении, и нога вдруг послушалась его. Он смотрел на нее, на свою согнутую в колене ногу – чудо из чудес, а потом так закричал, что перепугал все отделение.

“Больше никаких травм, – заявил, осматривая его, врач из ЦИТО, – никаких неправильных нагрузок. Спать только на жестком. Раз в полгода к нам. Массажи. Ванны. Постоянные упражнения. Ясно вам, юноша?”

Юноше все было ясно.

Он слишком отчетливо помнил свой страх.

Вот эта постель, вот эти стены, “утка” между металлическими крашеными ногами кровати, стакан, а в стакане ложка – все, что у меня есть, и все, что у меня будет.

Память о страхе заставляла его изо дня в день потеть на тренажерах, выполняя специальный комплекс, придуманный тем же врачом.

Он всегда пристегивался в машине, даже если ехал через улицу в ларек за пивом. Даже с бортика бассейна он больше ни разу не прыгнул, потому что помнил тот свой страх и боялся, что он повторится.

Он привык к почти постоянной боли в спине и к тому, что спина может в любую минуту “подвести” и ее еще надо уговаривать и поглаживать, чтоб “не подвела”.

Как это он сегодня стащил труп по лестнице, вытащил в окно да еще усадил в машину?!"

"“Deep Purple” в наушниках все гремел, и диски падали на мат, сотрясая стены. Архипов старался не спрашивать себя, что во время его упражнений делают соседи. Впрочем, прямо под ним размещались супруги Державные, Елена Тихоновна и Гуня, люди во всех отношениях интеллигентные и уважительные.

Пот заливал глаза, трусы насквозь промокли. Позвоночник: просил пощады, но Архипов знал, что пощады ему не даст.

Гадость сегодняшнего дня растаяла под градом горячего трудного пота, и воспоминания о том, как на шею ему упала холодная и тяжелая рука, и о том, как Маша Тюрина говорила в телефон бойким, уверенным, ненатуральным голосом, больше, не мучили его.

Подошел Тинто Брасс, потыкался носом в ухо, в пластмассовый кружок, внутри которого гремел “Deep Purple”.

– Уйди! – приказал Архипов, не слыша себя. – Сейчас штангу на лапу уроню!

Тинто не ушел. Он был удивительно упрям. Архипов отвернулся от него. Он не любил, когда на него смотрели во время его экзекуций, а отвязаться от Тинто было невозможно. На руках надулись вены – мокрые и синие. Оставалось еще совсем немного. Минут пятнадцать.

* * *

Макс осторожно потянул на себя раму, уверенный, что окно закрыто.