Игры в любовь и смерть. Книги 1-3

"

"— А как же она, — забеспокоилась Лаура, — Ее Королевское Высочество, что с ней сейчас?

— Ее судьба стала менее тягостной, в том смысле, что теперь у нее есть постельное белье, новая одежда и неплохая пища. Кстати, со времени инспекции Барраса там появился новый комиссар, назначенный охранять детей, — двадцатичетырехлетний креол по имени Лоран. Он ввел новые порядки: никаких оскорблений, ругательств, никакого «тыканья». Лоран называет заключенную «мадам». К нему потом еще приставили Гомена, он хоть и постарше, но тоже человек неплохой, сочувствующий. Но разнообразные постановления многочисленных инспекторов, навещавших детей, так и не позволили принцессе воссоединиться с братом.

— Наверное, это правильно. Она бы сразу обнаружила подмену…

— Совершенно справедливо. Но от этого она не станет меньше жаловаться на одиночество.

— А эти господа — Лоран, Гомен, — они не составляют ей компанию?

— Они лишь выполняют приказ: навещают ее по три раза в день, проверяя, горит ли очаг, чистая ли комната и подается ли еда. Да и о чем они могут беседовать с принцессой? К тому же им строжайше запрещено говорить ей о гибели родителей.

— Как же так? Ведь она знает, что отца казнили.

— О нем — да, но не знает, что мать и тетя последовали вслед за ним на эшафот. Она думает, что их содержат в другой тюрьме. Про брата ей тоже ничего не известно. В декабре Гомен, без сомнения человек Бар-раса, попросил, ввиду состояния мальчика (у него еще больше распухли колени и кисти), чтобы ему разрешили прогулку в саду, где некогда он играл со своей сестрой в кегли. Но его просьбу отклонили, причем отказал сам Баррас: он слишком боится, что Ее Высочество увидит ребенка.

— Никто так и не подумал подселить к ней женщину? Это было бы наиболее разумно и естественно.

— Нет. С 10 мая прошлого года, когда она лишилась общества мадам Елизаветы, представшей перед революционным судом, это шестнадцатилетнее существо не видело ни одного женского лица, одни комиссары и тюремщики.

— Какой ужас! — всполошилась Лаура. — Как только могут эти мужчины, а ведь некоторые из них не лишены чувствительности, возможно, среди них есть даже отцы семейств, как могут они мириться с таким обращением с детьми? Просто невероятно, бесчеловечно…

— Таков портрет парижского народа…

И Питу неожиданно запел:

Население Парижа — Удивительный зверек.Если взять его за горло,Он ни слова поперек.Отпусти — укусит больно,Вновь прижми — глядь, кротко легМягким ковриком у ног.Он ленив и легковерен,Трудолюбия лишен,Гору он родить намеренНо, родивши мышь, смешон.И пойдет в хомут, как мерин,Лишь скажи ему, что онЦарь, мудрец и Аполлон.То он истовый католик,То Пророка славит вдруг,То республиканский стоик,То тирану лучший друг.