Игры мажоров. Хочу играть в тебя (СИ)

Стараюсь ступать максимально неслышно, прохожу вглубь.

Она лежит, свернувшись под пледом. Так и уснула в моей футболке поверх неразобранной постели, я потом принес плед и укрыл. Нависаю над ней и целых несколько жутких секунд не слышу ее дыхания. Целую ебаную вечность.

В голове короткой очередью выстреливают кадры, где я на Мазерати врезаюсь в отбойник. Или в опору. Или слетаю с моста. Похуй. Если без нее, то уже все равно.

Оказывается, я никогда и не жил без нее по-настоящему. Пусть ее не было рядом, подсознательно я знал, что в эту самую минуту она пьет кофе. Смотрит в окно. Или в телевизор. Или в телефон. Или даже она с кем-то, пусть не со мной. Пусть при этом сводит внутренности и выворачивает кишки наружу от боли.

Но что такое настоящая боль я понимаю только сейчас.

Сам блядь не дышу. Замираю. Маша во сне вздрагивает, возится под пледом и переворачивается на другой бок. Хочется рухнуть рядом, но делаю над собой усилие и опускаюсь на колени возле кровати.

Протягиваю руку, хочу коснуться волос. Хочу зарыться в них лицом, они как раз лежат тяжелой волной на подушке. Пахнут даже на расстоянии.

Но тут же отдергиваю. Я не должен ее касаться. Не смею.

Теперь я даже в мыслях не могу назвать ее своей. Моей Мышкой. Не имею права.

Упираюсь лбом в край кровати. Почему все так хуево? В какой момент моя жизнь пошла по пизде и когда именно я все проебал?

Когда бросил ее в больнице и уехал в Лондон? Или когда поверил уебку Каменскому, который клялся что трахает Машу? Тогда еще мою Машу, целиком и полностью. Просто поверил, даже не стал проверять, потому что своими глазами видел, как она выходит из душа в доме Макса. Голая, в одном полотенце.

Как я его тогда не убил, не знаю. Ее тоже хотелось убить.

Мой мозг горел, лопался и плавился. Как она могла, как? Она ведь только меня любила, и я любил только ее. Я тогда целых полгода трахать никого не мог, ни на кого не стояло. Только о ней думал. А она с ним...

Я сгорел тогда, полностью. Выгорел внутри дотла. Я умер и сам себя похоронил. От меня осталась одна оболочка, до отказа набитая пеплом.

Даже сейчас люто триггерит, когда вспоминаю все то дерьмо, в которое я сам себя окунул по возвращении в Лондон. Катя предоставила мне полную свободу действий по ее словам, а на деле просто откупилась. У нее появился мужчина, испанец, годный чел, кстати.

Тетка денег на меня не жалела, она даже не спрашивала, куда я их трачу. И я постепенно начал опускаться на дно. Бабы сплошным потоком, бухло ящиками, пьянки и ебля сутками. На учебу забил хуй, на спорт тоже.

Теперь я сам не понимаю, что мной тогда двигало. Может быть хотел доказать себе, что Маша правильно поступила, выбрав Каменского.