Игрушка для хищника

— Артур! — выкриком, изгибаясь, чуть не взлетая над кроватью и бедра мои к себе ногами, как в тисках прижимая еще сильнее. — Артур…

Первый раз в жизни так же ору, взрываясь. Только и успеваю, что резко выйти из нее и меня уносит во взрывном безумии.

Почти сваливаюсь на ее, жадно дыша, обхватывая ее все еще дрожащее мелкой дрожью тело, впитывая ее такое же жадное, такое жаркое дыхание.

— Моя, — шепчу, как обезумевший, водя руками по коже, — по лицу, груди, животу, — не разбирая. Хочется с каждым ее миллиметром своей кожей слиться, чтобы белых пятен не осталось, — ни единого. Чтобы вся мной пропиталась, насквозь. Чтобы ее кожа горела от моей.

— Твоя, — выдыхает, — и глаза, — сумасшедшие, пьяные. Прижимается к губам и не целует, — всхлипывает, сжавшись под моими руками. — Твоя, Артур. Вся.

Вжимаю ее в себя и жду, когда дрожь эта уймется. Шепчу что-то, целую все лицо, по волосам глажу. И, блядь, — сам себе не верю, как будто горячка все это или пьяная галлюцинация. Не бывает так. Вот просто — не бывает.

Она обмякает под моими руками, дыхание успокаивается, становится ровным, — и я осторожно, чтобы не потревожить, укладываю ее на бок.

Прижимаюсь со спины, прикрывая глаза и снова пытаюсь надышаться ее запахом. Никогда не надышусь, — все равно все больше и больше хочется. Никогда не насытиться мне этой бархатной кожей, которую медленно глажу.

— Я люблю тебя, — слышу так тихо, что мог бы подумать, что показалось. Но она выдохнула это — и тут же уснула с улыбкой на лице.

А я не сплю.

В волосы ее зарываюсь, затылок целую и вожу руками по бедрам, по плечу, — и насытиться не могу. И внутри рокочет, — как мотор гулкий, как ракета, которой взлететь хочется. Вот чертовка, — сердце даже мое переиначила, всего меня в режим какой-то совершенно, блядь, нереальный перевела."

"А и я не против. И кажется, что только сегодня, сейчас, — настоящим вдруг, живым стал.

И вены себе зубами собственными разодрать хочется, когда подумаю о том, что с ней тогда сделал.

И я не забуду. И она однажды вспомнит. И ужаснется, отшатнется от меня. И никогда моей не будет. Не моя и не станет моей. Я знаю. А, может, вообще все это игра, — и прекрасно все она помнит, прекрасно знает, и эксперимент по приручению Тигра здесь ставит.

Но мне все равно. Сейчас только одного хочу, — вжать ее в себя, срастись с ней, под кожу, мясом, костями, тем, что ревет у меня сквозь ребра, а у нее тихо сладко бьется, — всем соединиться, намертво. Слиться с ней оголенными нервами, — так, чтоб навсегда, чтоб не отцепить уже никакой на хрен, силой.

Что это все? Секунда, пока она не вспомнит, — или иллюзия?

Хрен его знает, — но я за эту секунду, — даже если все, — ложь, — жизнь, кажется, готов отдать.

Мы очнемся. Может быть, уже даже завтра. Может, и не повториться ничего и никогда.