Игрушка для хищника

И мурашками весь покрываюсь, — огненными такими мурашками, до самых внутренностей.

— Маленькая моя… Сладкая…

Моя?

Лишь на какую-то секунду. Пока не очнемся. Пока жизнь не вернет в реальность и не заставит каждого по счетам своим платить.

Только сейчас — моя, и я весь твой.

Пусть она будет, эта наша секунда. Пусть будет, пусть единственная, — но такая искренняя, будто весь концентрат жизни в ней собрался. Пусть… Иначе зачем жить?

Распахиваю ее ноги, не отрывая взгляда.

Осторожно, медленно вожу головкой у самого входа, а у самого уже все внутренности прострелило тысячу раз.

Чуть вдавливаю, ловя ее тихий всхлип и снова всматриваюсь.

Если увижу хоть тень страха или боли, тут же остановлюсь.

Но она только глаза прикрывает и в спину мне руками впивается.

— Давай, Артур. Пожалуйста….

Резко толкаюсь внутрь, проникая на полную мощность.

Какая же узкая, бархатная, до сумасшествия сладкая моя девочка… До миллиарда искр из глаз. До невозможного желания двигаться в ней — бешено, исступленно, без остановки, — и никогда не выходить, не останавливаться, брать снова и снова, каждый миг жизни своей делать… Моя… Вот теперь, — моя, по-настоящему, — и это уже останется навсегда. Это отпечатается в ее памяти, вобьется в нее. И в мою. Навсегда…

Вскрикивает, судорожно хватая ртом воздух, — и я с жадностью выпиваю ее дыхание.

— Света? — замираю, даю привыкнуть, ощутить, понять, — хочет она продолжения или нет.

— Больно?

— Да, — выдыхает мне в губы. — Но это- такая сладкая боль, Артур…

Блядь, это просто спусковой крючок.

Мне же сдерживаться надо, а волнами, стобалльными накрывает!

Целую шею ее бархатную, прикоснусь к губам, — точно сорвет.

И медленно раскачиваюсь внутри, — растягиваю аккуратно, неторопливо, чувствуя, как уши закладывает от того, какая она жаркая, предельно узкая, он вздохов ее, становящихся все громче.

Сам весь дрожу вместе с ней, а спина потом обливается.

— Двигайся, не жалей, не сдерживайся! — ногтями уже прокалывает мне кожу.

С рычанием впиваюсь в ее острый сосок и начинаю толкаться, — все еще осторожно, медленно, растирая пальцами ее пульсирующий обжигающе-горячий бугорок, выписывая на нем круговые узоры наслаждения…

— Нежная… Нежная моя девочка…

Прикусываю сосок, подымаюсь лихорадочно вверх, — к ключицам, к шее, — а она уже изворачивается, вижу, как глаза дымкой затянуло, распахивается мне навстречу еще шире, бедрами ко мне толкается, — неумело, робко, впиваюсь в губы, схлестываясь языком с ее, ловя ее хриплые стоны, и чувствую первые судороги там, внутри.

И, блядь, меня просто уносит, взрывает, растерзывает. А она сжимает мой член так сильно, что перед глазами пламя полыхает и все взрывается в венах, в крови, в мозгах.