Игрушка для хищника

Про Свету он ничего не сказал, хотя выболтал почти все, даже работать долго не пришлось, только ногти ему сорвали, — как тут же заскулил и начал просто блевать информацией. Для нее она была просто одной из девочек, которую купили.

Я сжимал кулаки и челюсти. Бесился, — и снова носился по трассе на бешенной скорости.

И, мать вашу, в эти моменты, жалел о том, что сам, на хер, память не потерял! И снова не знал, — врет она или нет.

Но неизменно возвращался к ней. А она — неизменно меня ждала, даже если под утро. Рывком дергал на себя, — и таки терял ее, эту самую блядскую память. Все на хрен терял. Всего себя.

И я заталкивал эту память себе в грудь. Насильно заталкивал, до хруста в ребрах. Не хотел помнить. Все бы отдал, если бы прошлое стереть. Все, на хрен, прошлое, — и ее, и свое собственное. Только, блядь, такого ластика даже за собственную жизнь не выкупить.

Ведь память и о другом была. О том, что сам с ней сделал. И каждую ночь локти бы себе выгрызал, ненавидел себя до ярости лютой, — и вот эту память вовнутрь уже не затолкать, тут ребра уже не выдержат, все равно отторгнут, выплеснут обратно, чтобы давился этой памятью каждый раз."

"И ведь, если не притворяется мой Лучик, если действительно забыла, — все равно вспомнит. Вспомнит ведь. И тогда я больше никогда не увижу этого ее взгляда, от которого живым себя впервые по-настоящему чувствую. Никогда на меня больше так не посмотрит. И это понимание скручивает меня всего на хрен от боли.

Но и она, — все равно перекрывалась. Тем безумием счастья, — ворованного у времени, у памяти, у нашей собственной жизни и прошлого, которое, как ни беги, а все равно нахлынет и снесет нас на хер с этого волшебного островка, недолгого счастья, которое чуть дунешь, — и улетит, утонет, просочится сквозь пальцы, как песок.

Страстью ее своей безудержной, сумасшедшей, неконтролируемой, напугать боялся.

Мне раньше трех шлюх профессиональных за ночь могло быть мало, а тут — безумие в чистом виде, не насыщаюсь я ею, наоборот, распаляюсь только.

Сдерживал себя до озверения, до скрипа зубов сжатыми челюстями.

Такая же маленькая она, такая хрупкая, непривычная ко всему.

Засыпает, — или, скорее, просто вырубается после того, как в оргазмах подо мной извивалась, — так, что над кроватью подскакивала, а у меня уже через пару минут снова стояк бешенный, так бы и набросился, — и снова бы рвал губами, накидываясь, стоны бы выбивал из нее, сладкой моей девочки, и до боли член дергается, звоном весь прошибаюсь, как снова ощущать начинаю ее спазмы, когда я в ней. Насквозь выкручивает, до дрожи.

Но только лежу рядом, прижавшись к ней.

И радуюсь, как идиот, что хотя бы прижаться могу.