Играй!

8

Теодор сидел в кабинете директора, безучастным взглядом пялясь в стену, пока мистер Джонс отчитывал его, срывая голос и брызжа слюной. За все время, проведенное в этом злосчастном кабинете, Теодор выработал в себе навык пропускать мимо ушей даже самые душераздирающие крики. Спроси кто у него, какой была последняя фраза директора, он бы и примерно ответить не смог.

У него пекло в уголке разбитой губы, в ушах немного звенело от зычного голоса мистера Джонса, полного направленного на него гнева, но внутри было пусто. Его не мучила совесть, ему не было страшно, никакого беспокойства, даже адреналин, бегущий по венам во время драки, не оставил после себя и следа.

Теодор устал, костяшки пальцев ныли. Он знал, что выиграл драку, потому что его-то, может, и повели к директору, зато этого придурка Тони потащили прямиком к кабинету медсестры. Наверняка у него не было ничего серьезного, Теодор же не совсем идиот, чтобы калечить кого-то, но досталось ему знатно. Так и надо. Сам напросился.

Хотя, если быть честным, Теодор и не помнил толком, за что набросился на него с кулаками. Помнил только волну оглушительной злости. Кажется, Тони ляпнул что-то про его друга, или про его семью, или и про друга, и про семью…

Это был не первый раз, когда Теодор дрался, но первый – с такими серьезными последствиями для оппонента.

Если поход Тони к медсестре, конечно, можно назвать чем-то серьезным.

Лично Теодор, например, считал, что этот придурок легко отделался.

Воцарилась тишина, но до Теодора, отделенного от реальности крепкой стеной, не сразу дошло, что мистер Джонс закончил орать. Вообще-то, их директор славился своей сдержанностью и справедливостью, но на Теодоре, видимо, его терпение заканчивалось.

Теодору это даже нравилось, всегда было интересно, через сколько люди, пытающиеся понравиться ему или построить с ним доброжелательные отношения, поймут, что он мудак, и перестанут стараться. Через сколько их сладкие улыбки превратятся в гримасы отвращения, через сколько голос утратит мягкость, а слова станут резкими.

Они все так сильно старались его задеть, надавить на совесть, стать теми, кто наставит его на истинный путь, что ему оставалось только смеяться.

Ему всегда говорили, что у него ужасный характер, – ничего с этим не поделаешь. Он был единственным ребенком самой состоятельной в городе семьи, поздним ребенком, появившимся тогда, когда родители уже отчаялись, и потому в нем не чаяли души. Он любил родителей тоже, никому не позволял обвинять их в том, что творил, и плоды воспитания – точнее, полного его отсутствия – пожинали все, кроме них.

В детстве все еще было неплохо, но последние полгода он как будто с цепи сорвался. Поговаривали, что это из-за Адама, с которым они были не разлей вода с тех пор, как выползли из пеленок.