Играй!

Пялился так, что мне моментами становилось страшно, что в мальчике дырка прожжется.

– Мам, – снова застонал Теодор, невольно краснея. Он и подумать не мог, что настолько очевиден! За это стало стыдно. Если мама так быстро догадалась, то и учитель, и остальные ребята тоже?

– Мальчик? – снова вмешался отец, и Теодор покрылся инеем с головы до ног, когда увидел, как тот начал хмуриться. Ему показалось, что время остановилось, пока он не услышал следующую фразу: – Ты начал с кем-то встречаться и не сказал нам об этом?

Теодор открыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд застыл на одной точке. Он боялся поверить. Столько лет… столько лет он молчал. Думал, что будет молчать всю жизнь. Что ему суждено прятать себя, чтобы больше никто никогда не посмотрел на него с таким ядовитым отвращением, с которым смотрела мать Адама.

И все эти годы, наполненные сомнениями, страхами, переживаниями, оказались просто лопнувшим воздушным шариком. Все это было только в его голове. Все оказалось так просто…

Так просто.

– Дорогая, говоришь, достойный малец? – повернувшись к жене, спросил мистер Хейз, и та бодро кивнула в ответ.

– Очень воспитанный, дружелюбный, – она с готовностью принялась описывать Кристофера, не обращая внимания на ошарашенный взгляд Теодора и его отвисшую челюсть. – Он участвует в постановке, завтра я тебе покажу.

Разговор продолжался, но Теодор в основном молчал, пытаясь прийти в себя. Родители, словно чувствуя его состояние, не допытывались больше ни о чем, перевели тему.

Уже после ужина, когда отец ушел в гостиную смотреть телевизор, а Теодор вызвался помочь маме убрать со стола, на него вдруг в полной мере накатило осознание того, что он признался родителям в ориентации. И они приняли это. Приняли его так, словно в этом не было ничего особенного, словно это не было самым смелым поступком в его жизни, на который он мог бы вообще никогда не решиться, если бы не Кристофер.

Теодор вдруг почувствовал, как к горлу подступил комок, и это было очень, очень плохо, потому что он точно не хотел разрыдаться прямо перед мамой. Но она, конечно, заметила.

Это же мама.

Подойдя ближе, она накрыла его ладонь своей маленькой нежной рукой и заглянула в наполненные слезами глаза.

– Милый, – мягко произнесла она, – ты же знаешь, что мы тебя любим, правда? И если этот человек делает тебя счастливым, то счастливы и мы. Никогда и ни за что мы бы не позволили себе встать на пути твоего счастья.

Теодор, как маленький ребенок, обнял ее, сгибаясь чуть ли не вполовину, чтобы спрятать лицо на плече. Она начала гладить его по голове, воркуя что-то ласковое, пока он плакал, не в силах справиться с избытком эмоций.