Игра в кубики

Она хорошо понимала чувства, обуревавшие собеседника. Собрать доказательства, иметь на руках все, чтобы довести дело до суда, и на выходе получить оправдательный приговор, потому что у фигуранта полно денег и тот смог купить и свидетелей, и – не исключено – судью…

У нее, к счастью, еще не было подобного опыта, но она хорошо знала объем работы, выполняемой оперативниками, и могла представить, что чувствует в такой ситуации человек, искренне болеющий за дело. А в девяностые таких было не слишком много.

– И после всего, что вы только что рассказали, все равно будете утверждать, что моя версия о мести акционеру Пострельцеву бредовая? – спросила она, глядя в лобовое стекло на убегающую под колеса дорогу.

– Уже не знаю. Надо прикинуть. Пострельцев мог прищемить кому-то хвост, уже вернувшись сюда.

– А он акции свои не продавал, не знаете?

– Скорее, перевел на чье-то имя, но зачем? Уехал, получал дивиденды… вернулся, снова получает, какая разница? Его ведь в розыск не объявляли, он легально свалил, не хотел здесь оставаться, чтобы свои же не пришили, хотя к тому времени уже почти никого не осталось – кто сел, кто лег, – пожал плечами Чумаченко, паркуясь у кофейни с надписью «Кофе с собой». – Вы какой кофе пьете?

– Черный.

– Я так и подумал, – удовлетворенно хмыкнул он, выходя из машины.

Вернулся он быстро, протянул Полине большой стакан с ярко-красной витиеватой надписью:

– Профессиональный напиток. Хотя принято считать, что у оперов это водка. А хотите, нагрянем к Пострельцеву? – неожиданно предложил он, отхлебнув из стакана. – Эффект внезапности. Вдруг что интересное расскажет, когда меня увидит?

– А поехали! – решительно сказала Полина, рассудив, что предложение не так уж дурно. Может, в присутствии Чумаченко Пострельцев станет чуть более разговорчив.

Фельдшер

Ей казалось, что все происходящее просто страшный сон, и стоит открыть глаза, как все исчезнет, станет нормальным – таким, как было с утра. Но ничего подобного не происходило, и, сколько Вика ни моргала, грязно-зеленая стена, маленькое зарешеченное окно под потолком и неприятный запах из угла никуда не исчезали. Она куталась в спецовку, словно это могло помочь согреться, но на самом деле трясло ее вовсе не от холода, а от нервного напряжения. С нее сняли кроссовки, выдав взамен какие-то разбитые насмерть резиновые шлепанцы, и от мыслей о том, сколько ног они видели, Вику трясло еще сильнее. Повезло только в одном – по распоряжению следователя ее поместили в одиночную камеру, и за это Вика была ей даже благодарна."

"Только сейчас у нее появилось время и возможность обдумать все, что произошло. Максим мертв, и в этом обвиняют ее. Но хуже другое… ее обвиняют еще и в серии убийств, о которых в городе не говорит только глухонемой.