Игра не для слабых: Меж двух огней

Раскалили добела какой-то железный штырь и принялись прижигать рёбра. Боли почти что не было. Вернее, её было настолько много, что мой разум перестал её воспринимать почти сразу. В памяти лишь остался запах палёной кожи и плоти, забивающий нос и липким комом встающий в горле.

В четвёртый раз были раскалённые иглы. Их загоняли под ногти. Тело выло. Корчилось от боли. Пыталось разорвать кожаные ремни, которыми мне стянули запястья и лодыжки. Живот сводило судорогами. Раны на спине открылись и она вновь была липкой от крови. Последнее, что я запомнил — остриё иглы, которое мне подносили к левому глазу.

На пятый заход ногти мне просто вырвали с мясом. Занимался этим Морт, напевая при этом детскую считалочку. «Сорока ворона кашу варила, деток кормила. Этому дала» — руку что-то дёргает, «Этому дала» — на крайней фаланге следующего пальца начинают проступать тёмно-алые капли. «И этому дала» — продолжает считать палач, хватаясь клещами за следующий палец.

Боли не чувствую. Её ощущает лишь тело. Бьётся в судорожных конвульсиях. Орёт, обдирая то, что ещё осталось от глотки. Складывается пополам, пытаясь успокоить резь в повреждённых кишках. Сознание же далеко за стенами этой тюрьмы. Там, где над серо-стальной гладью моря в чистом голубом небе реют крохотные силуэты чаек. Там, где прохладный бриз колышет густую зелёную траву на медленно отдаляющемся холме. Там, где он же наполняет своей силой белые широкие паруса, несущие меня навстречу спасительной тьме.

Потом события путались. Пытки продолжались одна за другой. Кажется был и молоточек с небольшим острым зубилом. И зубные клещи. Что-то очень похожее на клеймо, какое ставят на скот. Какие-то странные зажимы, в которых пальцы забавно похрустывали. Правда потом опухали. Однако остатки моего сознания уже привыкли к этому. Научились не замечать. Каждый раз, когда начиналось новое мучение, оно улетало куда-нибудь далеко. На белый берег лазурного моря. На купающийся в тёплых лучах заката холм. За стойку корчмы, на которой стояла кружка с холодным квасом.

Каждая последующая пытка переносилась всё легче. Просто потому, что от сознания оставалось всё меньше. Тело по прежнему дёргалось, конвульсировало, скручивалось и вопило от боли. Но осознать, что оно есть, что боль существует было уже почти нечему."

"Не знаю сколько это продолжалось. Может день, может два. А может неделю или месяц. Я не помню давали ли мне еду. Не помню, когда в последний раз пил. Да и эти чувства уже не имели никакого значения. Жажда и голод мучали существо, которое могло испытывать боль. Меня же уже давно лишили этой возможности.

Глаз мне всё же не выкололи. Об этом я узнал, когда яркий дневной свет больно резанул, заставив зажмурить их оба.