Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд (+ Бонус. Новый год у Тумановых)

- Что я говорил по поводу истерик? – устремляет на меня холодный взгляд, но больше не имеет такой власти надо мной, как раньше.

Я погибла вместе с малышом. А моя пустая оболочка по инерции ищет тепла и утешения в любимом, но, споткнувшись о ледяную стену, рикошетит.

- У нас с тобой ребенок умер, Макар, - плачу, не стесняясь слез. Плевать, как выгляжу. И пусть ему не по душе такая я, разбитая и искореженная. – Пока ты был на дежурстве, - в моем тоне мелькает обвинение.

- Срок маленький. Там и не человек был, а так, клетка, - цинично отзывается он. – Не переживай, - бросает и отходит к окну.

- Тебе совершенно все равно? – ошеломленно лепечу я.

- Нет, я лишь оцениваю ситуацию с позиции врача, - оглядывается на меня. – Ты ведь тоже медик, Агата. Будущий гинеколог. Мечтаешь им стать, - убирает руки в карманы, а я головой качаю и зажмуриваюсь, выдавливая слезы. Ни о чем я теперь не мечтаю. – Должна понимать, что и как с тобой произошло. И о развитии эмбриона все знаешь...

Приблизившись, не целует, а будто клюет меня в лоб. И тут же выпрямляется опять.

- Ребенка, - исправляю мужчину и, распахнув глаза, буравлю его зло.

Стиснув тонкие губы так, что их почти не видно становится на лице, Макар окидывает меня уставшим взглядом. И молча направляется к двери.

Догадываюсь, что означает этот его маневр. Мужчина поступает так, когда недоволен моим поведением. Оставляет меня одну, чтобы я «подумала» и провела работу над ошибками."

"Но вместо этого я готова сорваться в рыдания. Прокричать: «Не уходи, молю!» - и попросить обнять меня.

Как же плохо.

- Макар? – сипло зову.

Не реагирует. Сталкивается на пороге с моей мамой, взволнованной, нервной, багровой от злости, переживаний и наверняка поднявшегося давления.

- Алевтина Павловна, вы вовремя. Передаю вам наше сокровище, - меняет тон Макар. – А я спешу в клинику.

И исчезает прежде, чем мама успевает что-то ответить. Она смотрит ему вслед. Кажется, молнии в него мечет.

- Мам, что врач сказал? – шмыгаю я носом, сквозь пелену слез с трудом различаю приближающуюся ко мне фигуру. Чувствую, как проминается матрас рядом.

И погружаюсь в тепло маминых объятий. Осторожных, чтобы больно мне не сделать, и бережных. Но не способных исцелить душу и тело.

Молчание…

Значит, все безнадежно плохо.

И я реву надрывнее.

- Девочка моя, тише, - поглаживает меня по макушке мама. – Давай медсестру попрошу, чтобы успокоительное тебе вколола? Доченька, - целует в висок.

- Нет, потом, - откидываюсь головой на подушку, пытаюсь сморгнуть соленые капли, но они нескончаемым потоком льются по щекам. – Скажи, что со мной? – упрямо зыркаю на мать.

Мягкие подушечки пальцев касаются щеки, поглаживают. Добрые глаза родительницы сужаются.

- Трубу сохранить не удалось, вторая воспалена, - проговаривает она честно.