Идеальные разведенные

Проходя по длинному коридору, я хотел ее придушить.

Это первое, что мне хотелось с ней сделать, когда увижу.

Сейчас, когда я смотрю на свернутое в калачик маленькое истощенное тельце, мне хочется придушить себя, а ее обнять и спрятать.

А потом придушить. За то, что скрывала и не сказала.

— Агата, к вам пришли, — врач оглядывает палату, кивает мне и выходит за дверь, оставляя в помещении нас троих.

Взгромоздивши у окна, сидит ссутуленная девчонка.

Что уж она там видит на моем лице, известно только ей, но девчонка ловко вскакивает с кровати, опуская глаза в пол, и выныривает из комнаты.

Хоть у одной в этой комнате есть мозги, потому что мой мозг взорвался еще там, в кабинете врача, а что у моей бывшей в голове вместо серого вещества, — я не знаю.

Нет, сказочный олень, блин.

Я так зол, что готов разнести к херам всю эту больницу.

Стою в дверях и не двигаюсь.

Смотрю в глаза, пусть читает.

Агата медленно опускает босые стопы на пол и садится, поправляя съехавший с плеча чей-то колхозный халат.

Я не могу на нее смотреть, у меня разъедает глаза и мне хочется отвернуться, закрывая руками лицо и закусывая губы до крови. Потому что это не моя Агата.

Она понимает, что я знаю о беременности, и виновато отводит глаза к окну.

Ты сама мне скажешь.

Потому что о том, что у нас будет ребенок, я хочу услышать от тебя, а не от чужого человека.

— Говори, — гаркаю я.

Но сейчас только так.

— Я беременна, — тонко шелестит Агата.

— Не слышу, — деланно прикладываю руку к уху.

За то, что опять решила за нас обоих.

Вскидывает на меня блеклые, потухшие глаза. Мое сердце сжимается до микроскопических размеров, и я чувствую её боль, но не могу иначе.

— Я беременна, — насколько позволяет ее состояние, вскрикивает Агата и закрывает руками лицо, тихонько всхлипывая. У нее даже сил нет плакать, только жалобно поскуливать.

Ну все, достаточно. Невыносимо больно обоим.

Подлетаю к жене и сажусь на корточки у ее ног, обхватываю колени и укладываю поверх голову.

Агата замирает, прислушивается, а затем невесомо дотрагивается, порхая маленькими пальчиками по моим волосам.

Прикрываю глаза и сильнее сжимаю ее ножки.

— Какой срок? — шепчу и целую острую коленку.

— Восемь-девять недель.

— Девять недель… — повторяю я, мысленно прикидывая, что это — два месяца, и снова зажмуриваюсь.

Больше месяца моя жена скрывала от меня беременность.

Я настолько ужасен, противен, ненавистен, что можно утаивать от меня моего ребенка?

— Почему не сказала?

Мягко массирует кожу голову и, если бы не вся эта драма, я бы замурлыкал, как кот.

— Сначала боялась. Потом обижалась, злилась, ну а дальше… вот.

— Чего боялась? — ну что за ерунду она несет?

— Боялась говорить, боялась увидеть разочарование в твоих глазах, боялась, что не нужны тебе, боялась навязываться.