Я тебя куплю

Она засыпает, так ничего и не ответив, а я еще долго таращусь на занавеску с проклятым пониманием, что создал себе проблему.

Утром меня будит брат, со всей дури припечатавший мне рукой по лицу. Подскакиваю, целясь в него стволом и пугая Маркизу.

— Мля… — мычит брат, морщась от света. — Как я тут очутился?

— Это у тебя надо спросить.

Медсестричка выглядывает из-за спинки кресла, привлекая его внимание.

— Я вам все испортил, да? — Брат вылезает из постели и взглядом ищет свою обувь. — Машу ж вать… Вашу ж мать… Вот это я вчера быканул. Сначала с Адель перегавкался, потом с Паолой. Черт знает, где накидался.

— Иди душ прими. Я пока тебе крепкого чаю заварю.

Он сваливает в ванную, постанывая от головной боли и все еще пошатываясь, а медсестричка натягивает плед до самого подбородка.

— Расслабься. Ему нет до тебя дела.

Пока я вожусь на кухне, она встает и залезает в свою сумочку за зеркальцем. Долго и тщательно всматривается в отражение, разглядывая щеку.

— Ты ударил меня. Ничего не хочешь сказать?

— Иначе ты не перестала бы истерить, — отвечаю я.

— На меня никто никогда в жизни руку не поднимал.

— Да, я не Глеб. Цветочками тебя осыпать не собираюсь и лапшу на уши вешать тоже. Зато затрещину дам, которая, быть может, тебе жизнь спасет.

— Ты отвратителен, ты знаешь? С тобой невозможно разговаривать. Ты груб, невоспитан, жесток!

Она как будто специально нарывается. Забывает, с кем имеет дело. Я хватаю ее за шею, которую переломить легче, чем соломинку, и поднимаю с кресла.

— Ну-ка повтори, — шиплю ей в лицо, злясь из-за отсутствия страха в ее глазах. Она словно умерла сегодня ночью и переродилась. Совсем опустошена. До дна. — У тебя слишком длинный язык. Я ведь отрезать его могу. Нам и немой доктор сойдет. Главное — мозги и руки. Хотя, судя по тому, как вчера откинулся Череп, они у тебя не из того места растут.

— Не запугаешь, — отвечает она хрипло из-за сдавленного горла, кладет ладони на мою руку, но не пытается вырваться из хватки. — Я тебе живая нужна.

Вот сучка! Скалюсь, высмеивая ее смелость, но тут же обламывая мечты:

— У нас была горничная. Та еще сплетница. Три предупреждения. Ровно три. А потом один точный короткий порез. В реке выловили через два месяца. В закрытом гробу хоронили. — Я склоняюсь к этой крошке, которая мне в грудь дышит, и шепчу на ухо: — Я не посмотрел на ее трех малолетних детей. Чистильщикам не ведомо сострадание. Всегда вспоминай это, когда язык чешется.

Она задерживает дыхание, и я на расстоянии слышу, как колотится ее сердце. Вот так-то лучше, детка. Бойся меня и не зли.

Взглядом скольжу по пульсирующей венке на ее шее и вдыхаю сладкий запах, слегка разбавленный запахом краски для волос. Надо купить ей шампунь и гель для душа.