Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

– И как ты собираешься решить этот вопрос безопасно для каждого из нас?

– Издам закон, по которому суды должны состоять из сенаторов, и только из них.

Сказав это, он преспокойно зашагал к дому.

Долабелла не мог не восхититься смелостью Суллы. Новый диктатор упрощал все трудное до немыслимого предела. Стало понятно, что покровитель Долабеллы намерен уничтожить любые силы и учреждения, могущие противостоять новому режиму, новой действительности, о которой он упомянул этим утром.

– Остается Серторий, – тихо заметил Долабелла, шагавший рядом.

– Верно. Серторий – серьезный вопрос, который тем не менее со временем будет решен. Сейчас он далеко, в Испании. Мы пошлем кого-нибудь туда. Того же Метелла, жаждущего триумфа. Победа в Испании над Серторием могла бы обеспечить ему триумф, о котором он мечтает, дабы сравняться с отцом. – Сулла, казалось, говорил больше для себя, чем для Долабеллы. – Верно, пошлем Метелла. Однако меня больше беспокоят незавершенные дела здесь, в Риме.

Эти слова озадачили Долабеллу, но они как раз прибыли в дом Суллы, так что он решил подождать, устроившись на ложе рядом с диктатором, и позже расспросить его об этих загадочных делах.

– Так что за незавершенные дела? – спросил Долабелла, решив, что настала подходящая минута.

Рабы принесли подносы с едой – нежнейшее мясо с ароматными соусами – и стали разливать вино.

Сулла не ответил на вопрос.

Точнее, ответил, но не словами. Он посмотрел вправо, туда, где расположились его дочь Эмилия и зять Ацилий Глабрион. На самом деле Эмилия была ему не дочерью, а падчерицей, дочерью Цецилии Метеллы, недавно скончавшейся супруги диктатора. Но Сулла заботился о ней, как о родной дочери. И не потому, что испытывал к девушке особую привязанность, а потому, что именно так должен был вести себя отчим в соответствии с римскими обычаями. Ацилия Глабриона, молодого сенатора, ждала блестящая будущность, более того, он был зятем диктатора. Тем не менее именно на нем остановились глаза Суллы.

– Ацилий… – начал Сулла.

Долабелле были хорошо знакомы эти обертоны в его голосе. Он приподнял брови и вздохнул, уставившись на дно кубка. Голос Суллы не предвещал для молодого человека ничего хорошего: Ацилий ошибался, полагая, будто пребывает в безопасности и может упрекать диктатора лишь потому, что он его зять.

– Ацилий! – повторил Сулла, не привыкший окликать никого дважды.

– Да… отец, – наконец отозвался Ацилий.

– Как думаешь, произнеся слово «отец», обращенное ко мне, ты находишься в безопасности?

В триклинии воцарилась тишина.

Гости перестали есть и пить.

Рабы застыли, как изваяния; слышалось лишь журчание воды в фонтане, украшавшем дом. Голос Суллы, резкий и жесткий, обездвижил всех.