Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

– Показания всех моих свидетелей, одно за другим, были опровергнуты защитниками Долабеллы, которые знали об этих людях все, – объяснил Цезарь и повторил: – Все!

Корнелия медленно присела на край обеденного ложа.

– Они все знали, Корнелия, – продолжил Цезарь. – Они знали то, что я рассказывал только тебе.

Напряженное. Тягостное.

Лабиен боялся того, что может сделать Цезарь.

Корнелия боялась только одного: того, что Цезарь мог подумать о ней.

– Ты думаешь, что это я тебя предала – рассказала все защитникам Долабеллы?

В глазах ее стояли слезы, но она держала себя в руках.

Цезарь подошел – медленно, с непроницаемым лицом.

Лабиен встал между ними.

– Ты сейчас сам не знаешь, что делаешь и говоришь, – сказал он.

– Отойди, – бросил Цезарь. – Это касается только меня и моей жены.

Лабиен смотрел другу в глаза, пока тот не моргнул; затем Лабиен очень медленно, неохотно отошел в сторону, хотя был готов вмешаться в случае надобности.

Цезарь присел перед Корнелией на корточки, чтобы сравняться с ней ростом, поскольку она все еще сидела на ложе.

– Нет, – отрезал он на удивление трезво, спокойно и холодно, но, когда продолжил, в его голосе все еще чувствовалась сдерживаемая ярость. – Нет, я не думаю, что ты ходила к защитникам Долабеллы. Не верю, что ты предала меня сознательно. Как я могу подумать так о тебе?

Корнелия кивнула, тихо плача от сильнейшего напряжения, но уже с некоторым облегчением. Она догадывалась, что означает сдерживаемая ярость мужа в сочетании со словами.

– Ты не веришь, что я предала тебя намеренно, но думаешь, что я говорила с кем-то о свидетелях и сболтнула то, что дошло до ушей защитников Долабеллы и стало причиной бедствия на сегодняшнем суде. Вот что ты думаешь.

– Да, я так думаю, – подтвердил он.

Корнелия снова кивнула; слезы беззвучно катились у нее по щекам.

– Я ни с кем не говорила и не обсуждала того, что ты мне рассказал, – заверила она, все еще беззвучно рыдая и одновременно перебирая в уме все беседы, которые вела за последние несколько дней, стараясь припомнить, что и кому сообщала.

– Подумай хорошенько, Корнелия, – властно настаивал Цезарь, вновь с нарастающей яростью. Но теперь ее ослабляли слезы и растерянность жены, чувствовавшей себя виновной в его бедах. Теперь это был гнев, смешанный с состраданием. Гнев, смешанный с любовью. С разочарованием и любовью.

Корнелия силилась вспомнить…

– Нет, я ни с кем не говорила о свидетелях, – повторила девушка, и тут вдруг кое-что пришло ей на ум, – вот только…

– Только… что? – Цезарь схватил ее за обе руки, не угрожая, а лишь умоляя сосредоточиться на ответе.

Но Корнелия уже знала ответ. Внезапно все встало на свои места, однако догадка была столь ужасной, что она не могла вымолвить ни слова.