Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

К тому же было заметно, что его обуревает едва сдерживаемый гнев из-за ограбления храма, столь священного для него и всех македонян.

– Клянусь Юпитером, больше никаких вопросов! – воскликнул Цезарь, довольный ответом старого жреца.

– Все прошло отлично, – сказал Лабиен, когда он сел рядом.

– Да, – согласился Цезарь, наливая себе воды из кувшина, – но меня волнуют вопросы Котты. И то, как Орест поведет себя после них. Он вспотел. Видишь? Он измотан. Возможно, мне следовало быть более кратким.

Лабиен посмотрел на Ореста: старик действительно вспотел и выглядел усталым.

– Возможно. Но говорил он очень убедительно. И его слова необходимы нам.

Цезарь кивнул и отпил воды.

Аврелий Котта поднялся с места и встал напротив свидетеля, уставившись в пол. Опытный защитник казался растерянным, но это был внешний эффект. Он начал говорить, глядя на собравшихся и повернувшись к свидетелю спиной – тот не мог видеть его губ и лица.

– Итак, теперь мы должны поверить, что сей дряхлый чужеземец, – Котта произнес эти два слова презрительно, но по-прежнему сдержанно, – видел, как наместник Долабелла совершил святотатство, разграбив священный храм. Не так ли, старик?

Орест не отзывался. Котта назвал его «дряхлым чужеземцем», зная, что благородный и почтенный старик произвел благоприятное впечатление на многих судей; прежде чем разнести его в пух и прах, он желал убедиться, что сведения, полученные им прошлой ночью, верны. Он все еще опасался, что предполагаемая предательница водит его за нос. Котта был предельно осторожен.

– Я спросил, старик Орест, должны ли мы верить твоим показаниям, – настаивал Котта, стоя спиной к свидетелю: все в зале отлично слышали его, хотя он не повышал голоса.

Свидетель по-прежнему не отвечал.

– Любопытно, старик-чужеземец не желает отвечать из презрения к моим вопросам, к защитнику или к суду? Или ты понимаешь только латынь обвинителя, но не мою?

Аврелий Котта повернулся к свидетелю и судьям.

Орест молчал. Он был человеком воспитанным. Латынь не доставляла ему затруднений, хотя его родным языком был греческий. Но поскольку Котта не смотрел ему в лицо, произносил слова недостаточно громко и отчетливо и говорил, повернувшись к нему спиной, старик молчал, сбитый с толку: он не знал, начался новый допрос или еще нет.

– А может, старик плохо слышит? – обратился Котта ко всем присутствующим.

По залу пробежал ропот.

Помпей посмотрел на одного из преконов. Тот встал и потребовал тишины:

– Ради всех богов, слышать не обязательно, чтобы опознать того, кто грабит храм, – продолжил Котта, распаляясь все сильнее. – Чтобы узнать того, кто якобы совершает преступление, достаточно просто видеть. Не будем больше мучить почтенного старца.

Он позволил себе улыбнуться.