Я – инквизитор

Ласковин вынул из кармана книжку по «специальности», «Молот ведьм», открыл на заложенном месте:

«Три рода людей пользуются настолько милостью Божией, что с ними ничего не может поделать это отвратительное отродье своим колдовством:

1) кто выполняет обязанности общественного суда против ведьм или выполняет какую-либо другую общественную службу против них; 2) кто охраняет себя согласно принятым священным обрядам, как-то: окроплением святой водой, принятием освященной соли или посредством освященной в день Сретенья Господня свечи и освященных в Вербное Воскресенье ветвей (чем Церковь и изгоняет бесов), чтобы ослабить власть бесов, о чем еще будет суждение; 3) кто различными и бесчисленными средствами пользуется милостью через святых ангелов».

К книге этой отец Егорий относился с изрядным скепсисом, но, тем не менее, рекомендовал Ласковину ознакомиться. «Учись на чужих ошибках — целее будешь!»

Андрей читал и никак не мог заставить себя воспринимать написанное как реальность. Хотя и знал: тысячи виновных и невиновных в колдовстве были осуждены и умерщвлены согласно порядку, описанному здесь. И все же это была война, и велась она, в отличие от их собственной, явно, при одобрении общества и согласно зафиксированным правилам. Хотя результат чаще зависел не от правил, а от личностей конкретных судей.

Чем дальше углублялся в книгу Ласковин, тем меньше она ему нравилась. Скорее всего потому, что мог бы по пальцам одной руки перечесть знакомых, которые по этому кодексу не были бы признаны виновными немедленно.

Светлое настроение покинуло Ласковина. Без Наташи он снова стал прежним. Город был полон чудовищ, больших и малых. Он был источен червями, и сквозь него, как сквозь гниющее тело, уже прорастал чудовищный, омерзительный гриб.

«То, что хуже смерти», — вспомнил Андрей.

Удивительно, что им с Наташей еще удавалось сберечь немножечко счастья за тонкой шалашной стенкой.

«Напои меня полынью…»

Их Ласковин увидел спустя часа полтора. Трое. Толстые плечи, стриженые, сплюснутые сверху головы. Один, рыжеватый, уже наполовину лысый, с крючковатым носом и брезгливыми мокрыми губами, сунулся даже внутрь (потому-то Ласковин и разглядел его лучше, чем остальных), но войти не рискнул. Будто света боялся. Сунулся, зыркнул и прикрыл дверь. Вряд ли он засек Ласковина: не его искал. «Некому заступиться!» Так, да? Андрей с трудом удержался, чтобы не выйти прямо сейчас. Выйти и размазать по ступенькам тухлые физиономии. Удержался. Потому что могут быть и не «те». Пакости развелось, не продохнуть! Ладно, потерпим.

Ласковин отложил «Молот», рассеянно смотрел, как шурует тряпкой по линолеуму уборщица. Шлеп-шлеп. Вспомнилось, как ходил отбивать Гудимова-младшего. И оплошал.