Я чужая невеста

Ведь так?

Вскочив с дивана, я пробежала в ванную комнату, скинула покрывало и, изогнувшись, уставилась на свою спину. Чисто! Я свободна! СВОБОДНА!!!

«Можешь спокойно выходить замуж», — ехидно шепнул внутренний голос.

Ну да. Могу! Девственницей причем.

И почему-то так грустно стало... Ладно. Подождем. Просто надо прийти в себя. И вернуться домой, конечно.

Я сбегала в комнату за одеждой, мельком обратив внимание, что Мидьяр убрал с дивана постель и уселся там, откинувшись на спинку. А через десять минут вышла из ванной во всеоружии — спокойной, серьезной, свободной женщиной. С застегнутым доверху воротником рубашки.

И остановилась, прижимая к себе не надетую еще куртку.

Искусник выглядел... больным. Серое лицо, темные мешки под глазами, сцепленные на коленях руки заметно дрожат.

— Ярр, с тобой все в порядке? — спросила с беспокойством.

— Конечно, — подтвердил он по-прежнему хриплым голосом и выпрямился.

— Не волнуйся, я здоров. Сейчас ты поешь, и мы отправимся назад. В Империю.

Да я не об этом волнуюсь, вообще-то!

— Ты бы тоже поел. Ты плохо выглядишь, — указала я. А потом с языка соскользнул совершенно идиотский вопрос: — Что-то случилось?

— Ну что ты, — хмыкнул волшебник, с хрустом разминая пальцы. — Просто поговорка о том, что ломать легче, чем строить, в корне неверна. Ломать сложнее. Особенно то, что построил сам. Плетение, как я уже тебе говорил, было сложное... А есть я пока не могу. Какао с тобой выпью, и хватит.

Магическое истощение, ну конечно. А ты дура, Мирра!

Я подтащила столик к дивану, ближе к Ярру, сама устроилась напротив, на низком пуфике кислотно-желтого цвета, и подвинула своему визави исходящую паром чашку.

— Торопишься? — усмехнулся Искусник. Усмешка была какая-то искусственная. Но это понятно — пытается показать, что все хорошо и как всегда. Хотя это совсем не так.

— Ярр... — осторожно начала я. Не могла не спросить. Умерла бы от любопытства! — А почему ты это сделал?

Будь я глупенькой девочкой, добавила бы: «Ты меня больше не любишь?» Хорошо, что я взрослая и разумная женщина. Хотя уверена, этот вопрос заинтересовал бы самую умную и опытную.

Мидьяр Ле-Кинаро взял чашку и заставил дрожь убраться из своих рук. Отхлебнул какао и сказал:

— Прости меня, Мирра. Я не должен был ее ставить. Просто в тот день... Я понял, что ты любишь меня, и подумал, что раз это так, то никаких препятствий не существует. А нужно было спросить.

— Нужно было, — подтвердила я. — Причем не только меня.

— Да? И кого же еще?

— Моих родителей, Ярр. И того, с кем я помолвлена. Наверное, на Ленейре это не принято, но...

— Я спросил, Мирра. Правда, на следующий день. Первой в списке все-таки стояла ты. Вот тут я потеряла дар речи.