И только пепел внутри…

Снова возвращаю внимание шкафу и его зеркальным дверцам. Сидя на полу, упираюсь затылком в стену и прикрываю глаза.

«Это всего лишь вещи» – пытаюсь убедить себя в их незначимости, но выходит паршиво. Когда-то я мог сказать, что «тряпками забит весь шкаф», но сейчас язык не повернётся, чтобы близко выдать нечто подобное.

Это её вещи. И пусть её уже нет и никогда не будет. Пусть она уже никогда не пробежится пальцами по вешалкам, перебирая платья, чтобы выбрать то, в котором хочет пойти на работу или праздник, но это всё ещё её вещи.

Шумно выпускаю из лёгких последнее облако дыма и тушу окурок в стеклянной пепельнице.

Прикрыв глаза, откидываю голову назад и глухо ударяюсь о холодную стену. Очередная попытка вышвырнуть из головы гудящие мысли заканчивается провалом. Слова тёщи занимают главенствующие позиции и давят на нерв: «нужно собрать Машины вещи», «в двадцатых числах декабря», «с чистого листа»… Ещё и ещё, снова и снова эти навязчивые фразы, подобно заедающей в голове песне, включались, в самые неподходящие моменты.

Отрываю затылок от стены и снова смотрю на шкаф. Нужно лишь подойти, открыть, достать из него пару сумок и сложить в них вещи. Действия, которые можно с лёгкостью пересчитать по пальцам одной руки, были подобны покорению какой-нибудь отдаленной планеты.

В безысходности снова прислоняю затылок к стене, закрываю глаза. Вдох-выдох и я резко, боясь передумать, встаю и иду к шкафу. Проснувшийся Мульт идёт за мной, не понимая, что за новое развлечение я придумал для нас двоих ночью в пустой квартире.

Открываю шкаф и вздрагиваю, чувствуя, как по ребрам ударили мурашки и побежали выше к рукам до кончиков пальцев. Запах смородины усилился в разы и окутал обнаженные плечи, напоминая тепло её рук.

Я помню эти ощущения, когда Маша подходила ко мне сзади, пока я работал над бумагами, клала руки на плечи, плавно склонялась и обнимала за шею. Утыкалась носом в пространство между ухом и плечом и звала меня в постель, переживая за то, что мой геморрой от сидячей работы станет больше моей любви к ней. Я каждый раз смеялся, забрасывал бумаги, перетягивал её к себе на колени и целовал.

Целовал до онемения губ, до её тихих стонов и несвязной мольбы о том, что нужно дойти, хотя бы, до постели или коврика рядом с ней.

Тогда это казалось обычным, почти обыденным, потому что я был уверен в том, что так будет всегда: она подойдёт, обнимет, поцелует, позовёт за собой, и я послушно пойду за ней.

Но, оказывается, ничто не вечно под луной. У всего есть начало и ровно так же имеется свой конец. Сколько веревочке не виться… Вот и я держался за эту веревочку, порой небрежно и так, будто она всегда будет в моих руках. Но она закончилась. Оборвалась.