И шарик вернется…

Он написал заявление, что от всего отказывается — в пользу дочерей. Машина ржавела у подъезда. Ушлая Лариска ее продала каким-то узбекам. На это гуляли месяца три.

Таня поехала с мамой в суд. Выйдя из здания суда, мама расплакалась. Таня удивилась:

– Ну что ты? Все же кончилось. И квартиру он менять не будет, и спать будешь спокойно. И Женька перестанет вздрагивать от каждого звонка в дверь. И бабуля придет в себя.

– А моя жизнь? — всхлипнула мама. — Мы так друг друга любили! Из-за него я бросила твоего отца. Приличного, между прочим, человека. И вся моя жизнь — коту под хвост. — И добавила: — А его, ты думаешь, мне не жалко? Чтобы ТАК распорядиться своей жизнью? Ведь издохнет, как собака на помойке! — И мама опять разрыдалась.

– Ну это его жизнь. Какую захотел, такую и выбрал. Сам, — уверенно отозвалась Таня.

– А Женька? Ведь она его любит. В общем, тебя без отца оставила и ее тоже.

Таня обняла маму и стала гладить по голове. Обе молчали.

Вечером Таня сказала маме про институт — молчать больше не было сил. Понимала, что жестоко. Но, с другой стороны, маме сейчас не до этого, легче переживет. Схитрила, короче говоря, нехорошо, конечно."

"Мама посмотрела на нее долгим взглядом и сказала:

– И ты — туда же! — И ушла в свою комнату.

Стыдно и противно было невыносимо.

А скоро Таня поняла, что залетела. В общем, еще одна «хорошая» новость. Застрелиться.

Верка

Приехал Вовка — загорелый, похудевший, мускулистый. Привез денег, часть отнес матери. И снова — сумасшедшая любовь. Он обнимает — а Верка дрожит, сердце колотится, как у зайца после погони. Вовка сказал, что купит ей шубу. Верка засмеялась:

– На что мне шуба? У меня есть дубленка.

Но Вовка шубу приволок — песцовую, с голубым отливом. Верка надела и ахнула — просто Вандербильдиха какая-то. Шуба стоила баснословных денег — в широте Вовке не откажешь. Еще он достал коробочку — малиновую, бархатную. А там — сережки с бриллиантами. Камешки небольшие, но как играют! Верка крутилась перед зеркалом, Вовка сидел, покуривал, довольный — рот до ушей. Мужиком себя чувствовал.

Каждый день ходили по кабакам, заказывали икру и осетрину, танцевали до упаду. Домой возвращались под утро. Вовка пил много, но головы не терял, даже в самом пьяном виде соображал отлично.

Деньги, между тем, таяли, как весенний снег, и Вовка опять засобирался в дорогу. Говорил, что к деньгам привык и уже без них не может. И зарабатывать будет всегда — прозябать не намерен. Жить, как жили его родители, не собирается.

– Жизнь ведь одна, — говорил он Верке. — А ты у меня — королевишна. В золоте будешь ходить и с фарфора английского кушать.

– Есть, а не кушать, — машинально поправляла Верка.

А он ржал и не обижался:

– Хочешь кушать — кушай, захочешь есть — ешь.

Верка вздыхала:

– Серый ты, Гурьянов.