И шарик вернется…

Теперь он занимается правкой рукописи, и это занимает все его свободное время. Счастье еще, что работа на подстанции сутки через трое.

Таня внимательно слушала его, потом рассказала про свою жизнь — про проблемы в семье, про брошенный институт, про закончившийся роман. Смолянский умел слушать. Потом он проводил Таню до дома, она дала ему свой телефон. Они встретились через два дня, вернее, через два дня Таня пришла к нему. И началась, как она говорила, их полусемейная жизнь. У нее были ключи от его квартиры, и она приходила, когда ей хотелось, — прибиралась, готовила ужин — и уходила на ночь. В общем, никаких обязательств, что, впрочем, вполне устраивало их обоих. Смолянский работал — в комнате стоял старый письменный стол, купленный где-то на барахолке. Таня лежала на диване и читала. Потом они пили чай и говорили о жизни. Он очень нравился ей как мужчина, как партнер, как собеседник. Он был человеком с большим и непростым жизненным опытом, но при этом — наивный, как ребенок. Или — как все мужчины. И несмотря на разницу в возрасте — приличную, надо сказать, разницу, — порой рядом с ним Таня чувствовала себя вполне взрослой и разумной женщиной.

И при этом она отчетливо понимала, что вовсе не влюблена в Смолянского — называла она его только по фамилии, так сложилось, — у этих отношений не может быть никакого серьезного продолжения.

Верка

Верка много плакала. Гарри дома бывал редко — примерно раз в неделю — говорил, что приехал «почистить перышки». С одной стороны, Верка радовалась, что отца нет дома, что он не видит ее заплаканных глаз. В конце концов, сколько можно с ней возиться — абсолютно взрослая деваха. Все, что обещал больной жене перед ее смертью, он выполнил. Чужую тетку в дом не привел, Верка была одета, обута, сыта, каждое лето отдыхала на море. В институт он ее поступил. Денег давал больше, чем требуется студентке. Плюс — забитый до отказа холодильник. И это — при нынешнем-то дефиците всего. Впереди — только светлое будущее. А он наконец может расслабиться и получать от жизни удовольствие, что он, собственно говоря, с радостью и делал.

Верка отцу ничего не рассказывала — поила его на кухне кофе, пыталась радостно улыбаться. Болтали о том о сем — о пустяках. Гарри, как всегда, хохмил. Верка улыбалась. А на душе… На душе было тоскливо и тошно. Вовка уехал на Сахалин — говорил, что устроился на рыболовецкое судно, хотел «срубить деньжат».

– На наше с тобой будущее, — ржал он.

Какое там будущее? Верка сходила к его матери: барак, туалет на улице. У подъезда в луже валяется пьяная баба. Мать на кухне жарит рыбу. Запах такой, что Верку чуть не стошнило. Вовкина мать смотрела на нее с искренним удивлением — не понимала, зачем эта фифа пришла.