И шарик вернется…

Почему? В чем причина? Может, просто обвыкались друг с другом? Притирались? Таня отвыкла от семьи, он привыкал к новой. Наверное, так.

Женька родила близнецов — двух мальчишек. В доме, конечно, дым коромыслом. Все валились с ног. Таня приезжала, брала мальчишек и уходила с ними в лес. Женька пару часов отсыпалась.

А вот бабушка стала совсем плоха. Почти ослепла — Женькиных малышей ощупывала руками, плакала и говорила, что хоть на Кирюшку успела насмотреться.

Малышам был год, когда она умерла.

Говорят, у кого не было бабушки, у того не было детства. У Тани была бабушка. И было детство. Бабушка ходила с ней гулять, читала ей на ночь сказки, пекла пирожки, водила в музыкальную школу и на каток."

"Нет, она не была классической бабулей в белом платочке, сидящей на лавочке у подъезда, — много читала, обожала порассуждать о политике, слушала современную музыку. С ней можно было разговаривать на любые темы. Рассуждала она жестко и, казалось, бескомпромиссно. Считалось, что у нее невыносимый характер. Но на деле человеком она была мягким, душевным и очень жалостливым. Подруг — из тех, кто выжил, — сохранила с самой юности. Родня — близкая и далекая — ее обожала. Мамины подружки с ней советовались. Семье своей она служила стойко, преданно и беззаветно, на болячки никогда не жаловалась, за всю жизнь не скопила ни одного рубля — все отдавала в семью. Хлопотала на кухне с утра до вечера. В старости много болела, и опять — ни одной жалобы. Ее, уже почти слепую, не встававшую с постели, по-прежнему интересовала жизнь внуков и правнуков во всех подробностях. Ясность ума она сохранила почти до самой смерти. Таня говорила:

– Все, что есть в нас хорошего, — это от бабушки. Она научила нас в любой ситуации оставаться людьми.

Мама не обижалась, потому что это была правда.

Бабушки больше не было, и вместе с ней ушел целый мир — мамин, Танин, Женькин. Ушла целая эпоха. Они осиротели.

Спустя много лет, путешествуя на машине с уже взрослым Кирюшей, по пути в Прибалтику они заехали в маленькое местечко под Минском, где родилась бабушка. Конечно, от того местечка мало что осталось — разве что полуразрушенное здание бывшей больницы, восстановленная церквушка на пригорке, заросший ряской пруд. Поселок был тихий, полусонный. Пыльные дороги, огромные, разросшиеся по краю дороги липы, покосившиеся домишки и — старое, заросшее травой в человеческий рост кладбище, где уже, конечно, не хоронили. Через почти непролазную траву и кустарник пробрались к могилам. Вернее, не к могилам — их уже давно не было, — а к старым, покрытым мхом надгробьям, на которых уже и буквы не читались. Таня гладила шершавые камни и думала о том, что, возможно, она гладит памятник своего прадеда или прабабки.

Родни в поселке не осталось — все бежали от немцев.