Общество мертвых и исключительных

Она стояла у колонны и, прижимаясь к ней горячей головой, пыталась заставить себя сделать еще пару шагов вперед.

— Пришла на исповедь?

— Ага, — все-таки вышла вперед Эбель.

— Я ждал тебя, дитя. Очень долго ждал.

Отец Робинс, пройдя вдоль скамеек, подошел к будке. Поставив кадильницу на пол, он открыл бордовую шторку и пригласил Эбель зайти. Она громко сглотнула и шагнула внутрь. Тусклый свет, прорывающийся сквозь решетчатые окошки, падал на низкую, протертую в одном месте скамейку. Со стен будки облезал лак, а ведь когда-то он придавал исповедальне свежий вид.

— Читала ли ты пятидесятый псалом Давида перед исповедью? — Священник сел с другой стороны и зажег свечу.

Его было плохо видно через крохотные резные узоры в окне, но зато в глаза сразу бросалось золотое распятие, которое отец Робинс поставил на полку перед собой.

— Не читала. — Эбель сжалась и села на край скамейки, стараясь лишний раз не прикасаться к обшарпанным доскам.

— Тогда запомни, дитя, исповедь Господь Сам приемлет, а духовник только свидетель. Его уши, язык и руки лишь благословляют, а действует только Господь, ровно как и причащает.

— Боже… — прошептала Эбель, скривив лицо.

— Боже, я согрешила, — поправил ее священник.

— Боже, я согрешила, — повторила за ним Эбель и сразу замолчала.

Она была на грани и думала лишь о том, что хочет послать все к чертовой матери и уйти отсюда поскорее.

— Сложно тебе, дитя, сложно. Послушай меня. Мы исповедуемся не для того, чтобы рассказать подробности собственных прегрешений, а чтобы чистосердечно покаяться перед Отцом Небесным. Осознай свою порочность. Признай вину, не называя чужих имен, ведь вина твоя, и лишь твоя. И помолись.

Эбель больно прикусывала язык, пытаясь отрезвить себя. У нее начинала кружиться голова. Из-за монотонного голоса священника, запаха тянущегося по полу дыма и темноты, скрывающей в себе тайны грешных душ.

— Я…

Горло будто сдавили невидимые руки самого дьявола.

— Боже, я…

Руки затряслись, и она вцепилась ногтями в джинсы. Хотелось разреветься прямо здесь. Но она не может отступить. Не может сдаться.

— Я…

И признаться тоже не может.

Сразу в мыслях всплыли письма мисс Вуд, статья о пожаре и папины слова, что все это он делает для дочери.

— Я не могу отпустить тебя, — сказала она, и священник наклонил голову, жалобно глядя на нее.

— Кого, дитя?

— Я не могу отпустить отца. Он умер много лет назад, но я так и не успела с ним попрощаться. Я была плохой дочерью. Он погиб из-за меня, потому что торопился домой. Я звала его и кричала через окно, чтобы он шел быстрее. И поэтому он не заметил машину. Потому что смотрел лишь на меня. — Глаза защипало от слез.

«Не вини себя. Виноват лишь тот, кто был в машине», — говорил психиатр в больнице, где лежала Эбель.