Барышня и хулиган

Хотя в цивилизованных странах совершенно чужие люди сидят на пляжах нагишом, а мы с тобой как-никак родня.

— Мишка, — сказала я серьезно, — если будешь приставать, сбегу к себе в Кострому, и разбирайся сам как знаешь с трупами, охранниками и ментами. Вот, честное слово, сбегу.

— Не можешь ты меня бросить, — скроив забавную рожу, заявил он. — Ты хорошая девчонка, а хорошие девчонки граждан в беде не бросают. Тебя ж совесть замучает.

— Моя совесть смертельно боится тюрьмы, так что очень может быть, что будет помалкивать.

Пока Мишка ухмылялся, я благополучно достигла ванной, скрылась в ней, с особой тщательностью проверив замок. Мишка поскребся в дверь и крикнул:

— Между прочим, я семь месяцев сидел в каталажке.

— Не я ж тебя туда устроила.

— Но ты бы могла проявить человеколюбие.

— Не могла бы, моя совесть возражает.

— Она еще глупее, чем ты.

— Шальнов, — возвысила я голос, — ты свинья.

— Подумаешь. А ты дура. Вот посадят нас в тюрьму, будешь локти кусать, что лучшие минуты своей жизни провела в гордом одиночестве.

— Чтоб у тебя язык отсох, — в сердцах сказала я и включила воду, чтоб не слышать больше всякие глупости.

Когда я вышла из ванной, Шальнов принципиально не обращал на меня внимания. Он, насвистывая, побрился, затем принял душ, переоделся и, заглянув в кухню, где я мыла посуду, сказал:

— Я тоже готова, — ответила я, снимая фартук, и неизвестно почему тяжко вздохнула, по крайней мере, вздох не имел никакого отношения к предстоящей экспедиции. Тут меня озарило, и я растерянно поинтересовалась:

— Как же мы теперь без машины?

— Машину купим, — ответил Мишка.

— А у тебя есть деньги? — насторожилась я.

— У Катьки есть. Она их копила, а мы поможем истратить.

— Вряд ли она… — начала я неуверенно, но Мишка только рукой махнул и стал подниматься в спальню. Я поплелась за ним. Он отодвинул прикроватную тумбочку, маникюрными ножницами подцепил-дощечку паркета, сунул руку в образовавшуюся щель и через секунду извлек на свет божий металлическую коробку (кажется, из-под чая), вскрыл ее, и глазам моим предстала пачка долларов, аккуратно перевязанная резинкой.

Мишка вновь сунул руку в тайник и на сей раз извлек оттуда целлофановый пакет. Если в коробке купюры были потертые и по десять долларов, то в пакете новенькие и гораздо большего достоинства. Заглянув в пакет, Мишка удовлетворенно заметил:

— Между прочим, мои кровные. Катерина Юрьевна свистнула их, и слава богу, что на черный день отложила. Уж очень твоя сестрица тайники любит, а фантазия убогая, потому все ее тайны для меня и не тайны вовсе. — Болтая таким образом, Мишка пересчитал содержимое коробки, хмыкнул, покрутил головой, деньги оставил на полу, а в коробку вложил записку: «Спасибо, Катя».

— Ты грабишь мою сестру, — гневно заметила я.