Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Вольтер откликнулся на это событие ироническим замечанием:

– А наши нравы заметно смягчились, мы близки к гуманизму… Смотрите, де Еон стал орлеанской девственницей, однако до сих пор я не слышал, чтобы его сожгли на костре!

Вскоре, получив из Парижа указание носить одежду, «которая соответствует его полу», кавалер разгадал, кто повинен в этом абсурде, и Людовик получил от него издевательскую просьбу – надевать юбку только по воскресеньям («Дамские туфли ужасно жмут! – сообщал де Еон королю. – Не соблаговолите ли разрешить заодно уж носить мне ботфорты?»).

Людовик не мог слышать имени де Еона спокойно, и вдруг – новое послание. Да какое! Де Еон наконец-то сознавался королю, что он женщина, но…"

"«Ваше величество, – похвастал кавалер из Лондона, – Вы не можете не оценить меня за то, что, находясь среди военных людей, я сохранил такое хрупкое добро, как целомудрие».

Так писал он. И – кому? Людовику – распутнейшему из королей.

Это был опять вызов. Де Еон дразнил короля, как дразнят собак, сидящих на цепи. Собака рвется, но укусить не может.

* * *Старый король выходил в старый сад. Юные красавицы склонялись перед ним, и он похотливо (более по привычке, нежели по надобности) отпячивал толстую нижнюю губу. Слова же, которые произносил при этом король, закреплены в истории.

– Как прелестны… Но к чему их так много в Версале? – удивлялся Людовик. – Король Франции уже давно стар, и одной женщины ему вполне хватает…

С лицом сизого цвета, расслабленный и сонный от разврата, брел король к графине Дюбарри, ставил на огонь камина кофе для последней своей фаворитки. Все понемногу забывалось. Даже Семилетняя война, Елизавета и Фридрих… Ах, этот старый Фриц, вот был безобразник смолоду! Кстати, как же он называл его любовные увлечения? «Котильонами…» Какой дивный танец прошлого!

– Эй ты, недотепа! – орала на короля мадам Дюбарри. – Смотри, черт слепой, твой кофе опять убежал в пламя… Что ты вспоминаешь там и хихикаешь? Рыбьи кости давно сгнили в земле…

Когда Помпадур была жива, ее звали «рыбешкой», теперь она стала «рыбьими костями». А вскоре до де Еона дошли слухи, что Дюбарри имеет к нему какой-то особый интерес. Это очень плохо, когда тобою начинают интересоваться, как диковинкой. И все забыли во Франции: его миссию в Петербурге, его скачку от Вены, мирный трактат и три раны.

Осталось только одно – любопытство:

– Оставьте меня, люди… Мне совестно – за вас!

У короля наступила дряблость мысли и страсти. Началось царство Дюбарри, и Людовик был от нее без ума. Он так нахваливал ее везде, что смелый герцог Айен однажды не выдержал.