Двор Тумана и Ярости

 — значит, ему было тридцать, когда Амаранта пришла к власти. — Возможно, другие могут назвать меня неопытным или глупцом, но я видел эти зверства не понаслышке и знаю множество низших фейри, которые страдали лишь из-за того, что родились по другую сторону власти. Даже в пределах моих собственных владений, рамки традиций заставляют меня соблюдать правила моих предшественников: во время работы низших фейри не должно быть ни слышно, ни видно. Однажды я бы хотел увидеть Прифиан, в котором у них будет право голоса, как в моем дворе, так и за его пределами.

Я изучала его в поисках какого-либо обмана, хитрости. Но ничего не нашла.

Украсть у него — и я украду у него. Но что, если вместо этого я бы попросила? Дал ли бы он ее мне, или же традиции его предков пустили корни слишком глубоко?

— Скажи мне, что означает этот взгляд, — сказал Тарквин, кладя мускулистые руки на золотую скатерть.

— Я думаю о том, что вас было бы легко полюбить. И еще легче назвать моим другом, — сказала я прямо.

Он улыбнулся мне — широко и без сдержанности.

— Я не против любого варианта.

Легко — очень легко влюбиться в такого доброго, серьезного мужчину.

Но я бросила взгляд на Крессиду, которая сейчас практически сидела на коленях Рисанда. А Рисанд улыбался как кот, одним пальцем выводя круги на тыльной стороне ее ладони, в то время как она кусала губу и сияла. Я встретилась взглядом с Тарквином, мои брови поползли вверх в немом вопросе.

Он состроил гримасу и покачал головой.

Я надеялась, что они пойдут в ее комнату.

Потому что если я должна буду слушать, как Рис ублажает ее… Я не позволила себе закончить эту мысль.

— Прошло много лет с тех пор, как я видел ее вот такой, — размышлял вслух Тарквин.

Мои щеки обдало жаром — стыд. За что мне должно быть стыдно? За желание задушить ее без веской на то причины? Рисанд дразнил и насмехался надо мною, но он никогда не… соблазнял меня такими долгими внимательными взглядами, полуулыбками, которые были чистым иллирийским высокомерием.

Я подумала, что однажды мне уже был дарован этот дар, и я истратила его, боролась за него и потеряла его. И я решила, что за все, что Рисанд сделал и чем пожертвовал… Он заслужил это так же, как и Крессида.

Даже если… Даже если на какой-то миг я хотела этого.

Я хотела почувствовать это снова.

И… Я была одинокой.

Я осознала, что была одинокой уже очень и очень давно.

Рис наклонился, чтобы услышать то, что говорила Крессида, ее губы касались его уха, ее рука переплелась с его.

И это не было печалью или отчаянием, или ужасом, что ударило по мне, это было… Несчастье. Такое мрачное, острое несчастье, что я поднялась на ноги.