Между Амуром и Невой

Яков виновато молчал, понимая, что едва не погубил их обоих столь неуклюжим выполнением лобовских поручений. Которые по-прежнему остаются для Алексея тайной… Понимал он так же, что Лыков вчера его спас, подставив под огромные кулаки Пашки-министра свою голову. Лыков тоже молчал, раздумывая, как ему вести себя с Челубеем дальше. Необходимо выяснить, зачем они на самом деле приезжали в Желтугу. Ясно, что поиск пропавших курьеров только повод; настоящая цель — обследование «Китайской Калифорнии» и оценка её золотых запасов. Но зачем это Лобову? Он что — соберёт отряд головорезов и захватит там власть? Спорная идея! Пятнадцать тысяч вооружённых старателей оторвут башку любому захватчику, если только это не регулярная армия. Кроме того, вывоз золота из Желтуги сильно затруднён, что в Россию, что в Китай. Наконец, очевидно, что жить республике не долго: войска императрицы Ци рано или поздно, но придут сюда войной. А Лобову намного выгоднее покупать из Питера золотишко за полцены, оставляя риски войны с Китаем самим старателям.

И ещё Лыков постоянно думал о Хогешат. Вчера вечером он поймал себя на наблюдении, что ему хорошо и тревожно одновременно, и понял, что совсем влюбился…

Решив пока не скандалить и не выпытывать из Челубея калёным железом его тайны, Алексей крепко хлопнул его по плечу:

— Ладно, Яша — проехали. Не можешь говорить — не говори. Плохо, что я за вас с Лобовым свою башку подставляю втёмную; убьют, а я так и не узнаю, за что. Но понимаю, что не ты это придумал… Откроешься, когда сможешь; только будь на будущее поумнее. Расскажи, пока мы в дороге, хоть то, что лишь твоя тайна: как ты во всём этом дерьме оказался. Путь у нас длинный…

— Ты имеешь в виду мою историю, с самого начала? — спросил повеселевший Челубей.

— Да. Я же вижу, что ты как будто бы пробуешь, до каких низостей уже готов дойти, а до каких еще нет. И пока не решил, можешь ли убивать людей так же равнодушно, как Пересвет.

Недашевский посмотрел на него удивленно, помолчал, потом заговорил:

— Это так заметно, да?.. Ты прав; я менжуюсь. Для уголовных — ты знаешь — люди означает только сами уголовные; все остальные хуже мусора. Мир делится на две части. Значит, с обывателями можно делать всё, что захочется и это даже сойдет за доблесть. Тут-то я и торможу! Не могу ещё так запросто, с легким сердцем, топтать не повинных ни в чём людей… Тогда стая начинает на меня коситься. Лобов умный — он меня не торопит, но развращает лёгкими деньгами. Я красивую жизнь люблю, а трудиться как большинство человечества — не готов. Вот потихоньку и засасывет меня на самое дно. Это ты сумел так поставить себя, что уголовные всё примут. Видят, что ты не их полета, а приходится терпеть, иначе башку оторвешь! Я так не умею.