Хватит врать

Я тоже нежеланный ребенок, родившийся случайно, по недосмотру. Моей матери было двадцать, когда она меня родила. И любовью в итоге я обделен не был.

Когда мать Тома, обычно сдержанная и кроткая, узнает, что должен родиться ребенок, она требует, чтобы они поженились. Что и происходит два месяца спустя в церкви Вилальбы. Нельзя же ослушаться приказа женщины, которая за всю свою жизнь ничего не приказывала, пойти против воли той, что почти никаких желаний не объявляла.

А что делает в этой истории Тома? Я уверен, что он не противится. И возможности нет (ведь люди, которые указывают ему, что он должен делать, так могущественны и настолько выше него). Но, скорее всего, и желания тоже нет (они ведь так счастливы; и отец, который говорит себе: мой сын не оставит нашу землю, и мать, которая радуется, что сын повторяет события, случившиеся двадцать лет назад: женится на юной испанке). По сути, судьба решает все за него, а он просто подчиняется, смиряется с ней. Может быть, он говорит себе: это знак судьбы, вся эта цепочка совпадений нужна была, чтобы избежать отклонения, чтобы всё вернулось в норму. Свадьбу сыграли весной.

Люка говорит: я видел свадебные фотографии, моя мать вставила их в альбом и регулярно рассматривает, наверное, ей нравится вспоминать свою молодость.

(Или она путает молодость и счастье; так часто бывает.)

На этих старых снимках, которым больше двадцати лет, подростки-новобрачные стоят на ступенях церкви, нарядно одетые, наряды у кого-то одолжены, их осыпают рисом, вокруг – родственники. Новобрачные в саду – под аркой, увитой глицинией, она сжимает в руках букет, он смотрит прямо перед собой. Вот они с бокалами, а на заднем плане – каменные стены фермы, пейзаж странным образом напоминает кельтский и создает обманчивое впечатление возможного отъезда. Вечерняя трапеза за длинными столами, это ощущение общности. Танцы под развешанными гирляндами, разноцветные лампочки, обещание прекрасного будущего.

Люка добавляет: все же одна вещь в этих фотографиях, коль скоро уж я мог рассмотреть их как следует, меня задела – у отца там часто грустный вид. Похоже, он уже тогда был не из тех, кто улыбается по заказу.

Мне-то кажется, что причиной его грусти было вовсе не то, что ему не хотелось слушаться ретивого фотографа, но я, естественно, запрещаю себе такие утверждения.

И я говорю себе: если эта грусть была уже тогда, с первых часов брака, если она была такой сильной, что ее не получалось скрывать даже в минуты самой тесной общности, самого веселого празднества, тогда она должна была наполнять его и все следующие годы и давить ему на плечи тяжелой ношей, очень тяжелой.

А юноша продолжал: я понимаю, почему говорят, что я на него похож. На тех фотографиях я, кажется, вижу самого себя. Только я-то улыбаюсь.