Хватит врать

И я тут же осознаю, что парадоксальным образом удивился тому, с какой легкостью он согласился на приглашение незнакомого человека: сам-то я так бы не сделал, я уклонился бы от подобных расспросов и пошел дальше по своим делам, вернулся бы к своему одиночеству.

Он-то, конечно, понял. Он знает, в чем причина моего интереса к нему. Но почему этого оказалось достаточно, чтобы он согласился? Тем более что он и сам сказал: ему часто говорят об этом сходстве, ему могло бы уже надоесть. Но он не выказывает раздражения. Продолжает улыбаться. И сам же объясняет, почему принял мое приглашение. Он говорит: вы так на меня смотрите… наверное, вы сильно его любили.

И мы возвращаемся за столик, где я беседовал с журналисткой. Быстро и резко с ней прощаюсь. И остаюсь наедине с юношей. Я говорю: я даже не знаю, как тебя зовут. Он отвечает: Люкá (и меня так смущает, что это имя часто встречается в моих книгах, будто случайных совпадений в природе не существует). В ответ называю свое имя. Он говорит: вы с моим отцом – друзья молодости, да? Я слышу эту формулировку и нахожу ее красивой: неправда, но красивая. И я киваю: да, так и есть… друзья молодости…"

"После этой фразы повисает тишина. Вернулось волнение: причина в том, что его голос напоминает мне другой голос и в жестах тоже заметно чарующее сходство. Не знаю уж, что тут от генетики, а что – от подражания.

Я спрашиваю, все ли в порядке у Тома. Конечно, я не говорю «Тома». Я говорю «твой отец». Вопрос звучит так, будто задан для приличия, из вежливости, просто потому, что так принято, банальное начало разговора. Но это совсем не так: для меня это, может быть, самый главный вопрос в жизни. К счастью, мой собеседник этого не знает и слышит только вежливость. На его лице вновь появляется улыбка и смешивается с лукавством и замешательством. Он говорит: с ним никогда не поймешь, все ли у него в порядке, он такой замкнутый… Он был таким уже в ваше время? Я слышу это «ваше время», которое без задней мысли относит события моей юности к далекому прошлому, превращая их в некий курьез, любопытный предмет для изучения. Я отвечаю, что он действительно никогда не был общительным, что он от природы скорее молчаливый или по крайней мере отрешенный. Люка производит совсем иное впечатление: он выглядит жизнерадостным, открыт навстречу людям, не дичится. Ему не передалась отцовская нелюдимость.

Я спрашиваю, живет ли он на прежнем месте, и удивляюсь собственной нескромности. Сын подтверждает: естественно! А вы можете представить, чтобы он куда-то уехал? Отец – из тех, кто всю жизнь остается на одном месте. Кто умирает там же, где родился.

Я на каком-то защитном рефлексе: а ты не такой? Он подтверждает: да, я хочу посмотреть что-то другое. Это же нормально в моем возрасте, правда? Я соглашаюсь, без настойчивости.