Хватай Иловайского!

 — Я тебя задушу собственными руками! Нет, перемажусь… Я тебя подушкой задушу!

Мне удалось упредительно поднять палец вверх, спасая хотя бы ни в чём не повинную подушку, потому как меня снова вывернуло… Господи Боже Иисусе Христе и Матерь Твоя Пресвятая Богородица, что же за яд эдакий они там, в будущем, по бутылкам разливают и беспечным людям под видом шампанского продают?!

— Негодяй, скотина пьяная, реальный подонок… — Катенька с рыка перешла на слёзы. — Такой момент испортил! А я, может, ещё, я, может, уже… в нужном режиме была, а он…

— У меня есть оправдание, — кое-как прохрипел я, отплёвываясь и стоя на четвереньках. — У тебя опять труп под кроватью.

— Чего?!!

— Причём, судя по запаху, тот же самый.

— Курьер? Ты же его унёс в прошлый раз и якобы доставил своему дяде-генералу?!

— Я его… унёс, — подумав, признал я. Вкус кислой дряни на языке вызывал очередной рвотный позыв. — Но тело украли. Не знаю кто, не спрашивай. Все тычут пальцем в невнятную особу — тощая, лохматая, в облегающем платье, с горбом и в странной шляпе с шестью горящими свечами. Ты не знаешь такую, солнце моё?

— То я у тебя солнце, то зорька, то ещё что природное, ты ко мне по имени обращаться можешь?

— Да, ласточка моя…

— Блин, теперь ещё и птичка… — Катенька скатилась с одеяла, обошла меня за два метра и, тоже став на четвереньки, уже где-то с порога заглянула под кровать.

— Точняк, труп! Чтоб его… Иловайский, мне это дело не нравится.

— А кому оно нравится?

— Ты мне тут еврея не изображай, я те враз антисемитский погром по одной отдельно взятой папахе устрою! Весь недолгий остаток жизни будешь кипу носить с гербом Всевеликого войска донского! Мацу салом мазать и под «семь сорок» с двумя шашками плясать!

— Милая, ты уж не зверствуй…

— А ты не доводи! — вновь наливаясь багровым цветом, взревела судьба моя немилосердная. — Кто мне весь кайф обломал, всё настроение испортил, весь романтизм похерил, все грёзы мои девичьи медным тазом с размаху накрыл и не извинился?!

— Ну вот, слава тебе господи на лысину! — сорвался я, потому как ангельским терпением тоже похвастаться не вправе. — Сама меня пригласила, напоила дрянью химической, которую в аптеках только на выворот желудка и прописывают, труп героя-офицера себе под кровать сунула — и я же у ней во всех грехах виноват? Да сколько можно?! У меня тоже своя гордость есть. Не устраиваю? Да и пошёл я отсюда, не дожидаясь, пока ты пошлёшь!

— Ну и пошёл на… — Катенька вдруг прикусила язычок, не уточняя маршрута, да поздно, меня тоже занесло.

— И пойду! С пути не собьюсь небось…

— Так, ладно, всё, я начинаю командовать! — Она взяла себя в руки, быстро распахивая окно для доступа свежего воздуха. — Ты, тошнотик, марш в ванную, умойся, прополощи горло.