Храм мотыльков

Безымянный – это запертая на сотню замков, ноющая в самых глубинах ада боль! И теперь он, Уильям Бах, выпустил эту боль наружу и скончался от сердечного приступа. По крайней мере, ему так почувствовалось…

Он, Уильям Бах, который возненавидел свою фамилию еще с раннего детства, поменял и ее, и даже свое замечательное имя лишь спустя двадцать лет, после одной февральской ночи, которую он провел на снегу.

Доктор Браун – это человек-камень, это ограда от внешнего мира, железный забор, который стал для Уильяма единственным спасением на свете. Уильям думал, что став «военным» по подобию того, кто причинял ему боль, он сможет перестать чувствовать, перестать быть уязвимым… Он хотел стать железным, не причиняя боли другим и не позволяя никому в этом мире причинять ему страдания.

Юноша никогда не служил в армии, а лишь взял романтичную историю знакомства его матери Терезы Бах с отцом и принял ее, как свою собственную.

Мэри подсказала Уильяму профессию, единственную профессию на свете, которая могла помочь ему убить в себе аутиста, выстрелить ему прямо в сердце и навсегда похоронить в своем детстве – вместе с самим детством.

Мэри Бах – единственная женщина на свете, которую смог разглядеть мальчик-аутист среди бесцветного, бьющего током мира. Единственная муза, которая не отвергла двадцатилетнего юношу, который дрожащими руками протянул цветной девушке листок бумаги, когда она сидела на скамье его двора и пила морковный сок.

Мэри Бах была дальней родственницей военного, которая однажды приехала в их город на поезде дальнего следования из другой страны и осталась в этом чужом городе навсегда. Двадцатилетний юноша, который был убежден, что пишет «поэмы» не он, а некий Ричард Ло – старик восьмидесяти лет, который страдает иногда провалами в памяти, протянул своими нежными мужскими руками лист бумаги Мэри и попросил ее прочесть его стих.

Стих назывался «Родимое пятно». Но Уильям, к сожалению, его не запомнил.

– А знаете что, доктор Браун, – послышался где-то впереди него знакомый голос. Человек, закрывший лицо руками, убрал ладони и увидел на стуле перед собой того двадцатилетнего юношу, который любил слушать музыку и не любил, когда его отвлекают от нее.

Того Уильяма, которого он не узнал однажды при встрече, и если бы не Тереза Бах и снег, то не узнал бы, наверное, никогда.

– Что? – спросил безымянный человек, у которого было имя.

– Я помню этот стих, Фре. Зачитать его вам?

Безымянный, некогда просто Фре, кивнул головой.

– «Я, когда увидел тебя, то понял, что не чувствую боли. Я не чувствую внутри военного, мамы, которая целует не больно, но делает больно тем, что не убивает ночью военного. Я когда посмотрел на тебя, то понял, что боли в тебе нет. В тебе нет его, нет ее и нет меня.