Храм мотыльков

– Уильяма нет в этой комнате, Тереза, – вдруг сказал доктор Браун.

– Его не может не быть, он сейчас разговаривает со мной.

Эти слова повергли в шок доктора Брауна, весь мир буквально рушился на его глазах, весь хрупкий и картонный мир, который был огорожен бетонным толстым забором. Чтобы никто туда не пролез, чтобы никто не мог взглянуть…

Фредерик смотрел на свою маму и кое-что начинал в себе открывать. Отпирать некоторые засовы в темных подвалах своей души и пропускать в них дневной свет.

Доктор Браун на мгновение вспомнил лицо военного и его бешеные, дьявольские глаза. Он вдруг начал чувствовать вокруг себя запах зверя.

– Что происходит, Тере… Скажите мне, пожалуйста, – дрожащими губами спросил ее сын Уильям, фотографии которого висели по всей палате. Он давно не видел своего отражения, от него всегда уносили любые зеркала…

Сорокалетний мужчина в белом докторском халате дрожал от холода и страха, на его глазах выступили слезы, а еще он обмочился в штаны.

– Я твоя мама, Уильям. Тереза Бах. Я тебя учила первым шагам, я меняла твои подгузники, я делала все, что было в моих силах, а в итоге не сделала ничего.

Твоя жена Мэри и сын Дон по…

– Ни слова. Тсс! – он приложил указательный палец к губам и вышел из комнаты. Он не увидел за дверью ни директора, ни доктора Стенли, он не видел вообще никого на своем пути. Уильям явственно видел внутренним взором, как военный переворачивает его вещи, он почувствовал, как скрипел зубами от боли, которую испытывал в тот момент. Тогда он еще не пытался ее подавлять, запирать в себе! Заключать эту боль в кандалы, мучительную пытку, которой сопротивляться невыносимо трудно… Когда трогают вещи, касаются тебя своими шершавыми руками и смотрят в глаза. Волчьи глаза смотрят внутрь и разрывают все, что есть…

Уильям увидел свои стихи, которые зашивал в подушку, заталкивая их глубоко в перья, чтобы военный не узнал, чтобы мать не узнала. Стихи не должен был видеть никто – белые, как снег, поэмы. Он писал обо всем, что видел, и никогда не придумывал ничего нового, у него напрочь отсутствовало образное мышление, лишь прямой взгляд на вещи и их суть. Все, больше ничего!"

"Доктор Браун вставил трясущимися руками в замок ключ и со второй попытки открыл дверь палаты. Уильям включил свет, а когда обнаружил, что Безымянного нет, лег на его место и закрыл руками глаза. Его ни капли не удивило то, что Безымянного в комнате нет. Его здесь не было никогда и не должно было быть! Уильям принял тот факт, что разговаривал все это время с самим собой, запертым здесь от боли.

Теперь Уильям знал точно, что цветок на столе не случаен, тюльпан – это Мэри, оловянный солдатик – это его сын Дон.