Хозяйка заброшенного поместья

С каждым ударом топора, с каждым выдохом, больше похожим на вскрик, с каждой каплей пота из меня словно выходила злость, а в голове билась только одна мысль: подольше бы чурки не заканчивались, иначе я стану вдовой, не дожив до развода.

Я распрямилась, расправившись с очередным кругляшом. На плечо легла ладонь. Я развернулась.

— Пойдем домой, касаточка. — Марья забрала у меня из рук колун, прислонила его к колоде. Накинула мне на плечи шубу. Повторила: — Пойдем домой. Уехал он.

Я кивнула. На смену бешенству пришло опустошение. Только одна мысль в голове билась: «Уехал».

Как будто я сама не велела ему проваливать!

Как будто мне не все равно!

— Пойдем, — в третий раз сказала нянька, приобняв, повела меня за собой. — Дуня уж и полы помыла по всему дому.

— Ключевой водой? — хихикнула я.

— Колодезной. Больно далеко до ключа бежать, но если хочешь…

— Не хочу. Много чести ради него трудиться.

И переживать из-за него — много чести.

Точно маленькую, не отпуская, Марья довела меня до дома, заставила скинуть промокшие тапочки и влезть в валенки. Усадила за стол, всунув в руки кружку чая.

— С медом, как ты любишь.

Вообще-то я люблю несладкий, но нянька искренне хотела меня порадовать, и я не стала спорить.

Марья села напротив, подперев щеку рукой.

— Скажи мне как на духу, касаточка… только не серчай. С тем… зайцем или как там его было что? Али напраслину он на тебя возвел?

Я заглянула ей в глаза.

— Не помню. Чем хочешь клянусь, не помню. Но разве так ты меня воспитывала, чтобы от законного мужа гулять?

—  Твоя правда, не так я тебя воспитывала, — вздохнула нянька. — Вот и я думаю: Настенька моя не ангел, само собой. Рано матушка твоя померла, не успела дорастить, а батюшка сам всю жизнь как ребенок был. Но все же не станет она грешить, даром что от такого аспида и загулять не грешно.

Я отхлебнула приторно-сладкий чай, не зная, что ответить, но Марья и не ждала моего ответа.

— Не грусти, милая. Перемелется — мука будет. Не стоит этот аспид твоих слез.

— И не собираюсь, — фыркнула я. Ни один мужик в мире не стоит того, чтобы по нему слезы лить.

Я залпом допила чай.

— Пойдем, стирки полно.

— Дуняша постирает. И твое, и аспида."

"— Он что, так и уехал полуголый? — оторопела я. — Простынет ведь!

Ох, да пусть делает что хочет, большой мальчик! Простынет — сам дурак, мне-то какая разница! Тогда уж точно не станет таскаться сюда как на работу и попрекать чужими грехами, скорее всего, несуществующими!

25.2

— Что я, злодейка какая, голым выгнать? — обиделась нянька. — Хоть он и аспид, а все живая душа. Дала ему сюртук батюшки твоего и рубаху, да бекешу с треухом. В плечах трещит и коротковато, но ничего, доехать хватит. Обещался вернуть потом.

Значит, у Виктора будет повод снова здесь появиться. Как бы мне его нечаянно колуном не приложить.