Ход Роджера Мургатройда

Нет, во все стороны простиралась жуткая снежная пустыня, и ни единого оазиса вблизи или вдали, ни единого созвездия огоньков, которые указывали бы на существование чьих-то уютных жилищ, по меньшей мере деревушки, и помешали бы вам ощущать себя единственным живым человеком в мертвом мире.

Но ведь полковник так часто утверждал, что времена года должны соответствовать себе. «Четыре времени года, – не уставал он повторять, – соответствуют обеду из четырех блюд. Меню из постоянного солнечного сияния подобно обеду из четырех порций пудинга». И даже теперь, в настолько Богом забытый день, что его можно было бы извинить, если бы он счел моцион неразумным, вы могли различить fia его лице то мазохистское удовлетворение, которое истинный англичанин получает от истинно английской зимы – такой зимы, что ощущается как подлинная зима, принадлежащая к зимам того порядка, какие описывал Диккенс.

В пальто, надежно застегнутом до самой шеи, в мохнатом шерстяном шарфе, плотно обернутом вокруг поднятого воротника, он захлопнул парадную дверь Ффолкс-Мэнора. Еще одна идиосинкразия полковника. Всегда можно было определить, что это именно он вошел или вышел, поскольку он органически не был способен просто закрыть дверь – любую дверь, – но обязательно ею хлопал. Он даже умудрялся – никто только не понимал, как именно, – хлопнуть дверью, ОТКРЫВАЯ ее. Не важно, как часто Мэри Ффолкс напоминала ему, что в доме не найдется двери, которую нельзя было бы открыть или закрыть бесшумно, он столь же постоянно забывал не хлопать.

Шагая по подъездной дороге, полковник обратил взыскательный взгляд на араукарию своей жены прямо напротив большого кухонного окна. Это была прихоть, которую он притворно ворчливо не одобрял, что не мешало ему вмешиваться, давать советы и вообще совать нос в выращивание этого причудливого дерева, как во все, что происходило в доме и вокруг. Но в сгущающихся сумерках увидеть, выдерживает ли араукария свирепость здешней зимы, было невозможно. И с почти слышным вздохом он покрепче ухватил свою узловатую палку – настоящий пастуший посох, который привез после своего пребывания в Америке, – свистнул Тобермори, который приковылял из никуда, чтобы присоединиться к нему, и начал свой моцион по пустоши.

Энергично шагая, чтобы согреваться, елико возможно, но не настолько энергично, чтобы Тобермори потерялся позади – прогуливая вместе с собакой собственные воспоминания и, быть может, даже, используя собаку, чтобы прогуливать эти воспоминания незаметно, – полковник выглядел странно уязвимым, вырисовываясь силуэтом на фоне белых теней этого бесприютного лунного пейзажа.