Хирургия мести

— Я соблюдаю нейтралитет, если помнишь. Но это не мешает мне высказать то, что я думаю, и ему, и тебе.

— Ну так выскажи, не сдерживайся.

— Хорошо. Ты дура, Настя, вот что я думаю. Если Захар уйдет от тебя насовсем, ты пропадешь. И не потому, что у тебя нет денег. Захар тебя любит, он тебе предан, он за тебя волнуется. И это самые убойные аргументы, перед которыми меркнет все. У тебя рядом есть человек, на которого ты можешь положиться. Все остальное — чушь собачья, — сказала Стаська, вынимая из сумочки на поясе пачку сигарет и зажигалку.

— Да? А любовь? А страсть? А секс, в конце концов?

— Это, безусловно, важно. Но человек, который тебя не предаст, куда важнее всего этого, уж поверь.

— Ты так говоришь, потому что свободна. Ты никогда не была замужем, ты не знаешь, что такое вот эта бытовуха, которая сжирает все! — выкрикнула я, сразу растеряв всю расслабленность.

— Да, давай, добивай, — просипела Стаська насмешливо. — Я не была замужем, а человек, которого я любила, лежит теперь на два метра под землей. А у меня эта самая земля горит под ногами — как ты этого не понимаешь? Ты никого и ничего не замечаешь вокруг себя, Настя. Ты не признаешь за другими права на эмоции и чувства — все должны жить только тем, что важно тебе, делать все, чтобы тебе было хорошо. А собственную боль засунуть туда, куда Макар телят не гонял.

— Да что ты мне все время моим эгоизмом в нос тычешь? Да, я не могу думать ни о ком, кроме себя, потому что мне плохо!

— Ну, вот и я больше не могу думать о тебе — потому что мне самой так нехорошо, что не дай бог.

Стаська швырнула окурок в урну, встала и, не оборачиваясь, пошла по аллее в сторону корпусов. Она удалялась от меня — невысокая, тонкая, в широких брюках, словно летевших за ее ногами, с этой новой стрижкой, сделавшей ее какой-то совсем уж беззащитной… И мне вдруг стало нестерпимо больно — как будто часть Стаськиной боли досталась мне. Я почти физически ощутила ее одиночество, ее страдания и ее тревогу. Не помня себя, я вскочила и бросилась вслед за Стаськой прямо босиком. Догнав, я схватила ее, развернула к себе и прижала лицом к груди, уткнулась в ее макушку, пахнущую краской для волос, и прорыдала:

— Прости меня… прости меня, моя девочка… я эгоистка и сволочь, я совсем с ума сошла… как я могла тебя бросить… прости меня… — и я вдруг почувствовала, что Стаська плачет, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я осторожно повела ее назад к скамейке, усадила, сама села рядом и, обняв за плечи, прижала к себе. Стаська плакала долго, сотрясаясь от рыданий всем телом, и меня изнутри заполняла такая острая боль, словно она своими слезами рвала мне сердце на куски. Это очень страшно — видеть, как плачет сильный, волевой человек, привыкший решать проблемы и не ломаться под гнетом обстоятельств.