Хазарский меч

Для обыденного полотна нужно все работы проделать в одну ночь – спрясть нити, заправить ткацкий стан и изготовить полотно длиной, как решили, в три локтя. Со вчерашнего вечера опытные хозяйки рядили и рассчитывали, сколько чего нужно. Но саму работу могли делать только девушки, а Мирава, Осгерда и Вербина лишь следили, чтобы не было оплошностей, готовые помочь в затруднении.

Оглушенные сознанием важности своего дела, девушки работали беспокойно, роняли веретена, кудель обрывалась, приходилось припрядать нить заново. Вербина хмурилась и грозила пальцем: вот от свекрови будущей получите за такие дела! Иные девы тайком зевали. Разговаривать было нельзя – от начала до конца ни единого слова, иначе разрушатся вплетаемые в полотно защитные чары. Осгерда не зря беспокоилась: чтобы молчать, девкам нужно было все время об этом помнить. Теперь она пристально вглядывалась в лица: не собирается ли кто рот открыть? – чтобы тут же пресечь попытку все испортить. Вербина вчера предложила: кто в себе сомневается, надо набрать в рот воды и так сидеть. Поглядывая на дев, Мирава подумала, что кое-кто, похоже, этому совету последовал. Это затруднение ей казалось смешным: самой ей всегда легко давалось молчание, куда легче бесконечной болтовни на посиделках.

Глядя, как девушки прядут, от волнения менее ловкие, чем в обычный вечер – а ведь прясть учатся с шестой-седьмой зимы, в этом у всех тут сноровки хватало, – она и сама волновалась. Успеют ли? Закончить нужно до рассвета, если не выйдет, придется в другой раз начинать с начала, только взять уже не девять работниц, а двенадцать или пятнадцать. Если бы можно было самой работать, ей было бы легче, да и время быстрее бы шло. Но увы, женщинам приходилось только наблюдать. Втроем они сидели у печи, поглядывая на девушек. Вербина невольно шевелила пальцами, будто тоже нитку сучит.

И петь нельзя, вот беда! Молчание, прерываемое только стуком веретен, давило, и от него казалось, что вся эта изба с огоньками и девятью усердными молодыми пряхами стоит не на земле, в Тархан-городце, а где-то в небесах, и не Вербина тут сидит, а сама Макошь в уборе с высокими рогами…

Когда много женщин прядет вместе – тянут нить из кудели, скручивают, мотают на веретено, – невольно возникает чувство, будто они прядут не лен и не шерсть, а само время, судьбы мира, что сопрягаются из множества нитей, на глазах рождающихся из кудельного облачка. Прядут будущий мир, уподобляясь Макоши. Мирава порой думала, что, может, у богини и нет других рук, кроме женщин всего света белого, и каждая из них со своей прялкой от первой своей косички до последнего вздоха помогает сотворять мир. И никогда это чувство не было у нее таким сильным, как сейчас.