Хазарский меч

 – Одна мать у вас… с ней, оного вы корня, одному вас учили. Если у кого выйдет, помимо нее самой, так у тебя.

И еще Мирава отметила – с некоторых пор Заранку никто здесь не называет по имени. О ней стали говорить, как о тех сущностях, которых именуют «синий», «косой», «лихой», «лютый», «дикий», «корявый»… Ее младшая сестра в глазах людей сделалась сродни тем сущностям.

– Мы все вместе снимем, – сказала Мирава. – Будем делать полотно обыденное, а как сделаем, я его на ту вербу сухую отнесу и там огнем спалю. Так все наши злосчастия с нас будут сняты и возвращены, откуда пришли.

По избе пробежал оживленный говор – всех будто солнцем озарило.

– Вот истинно!

– Средство верное!

– Хорошо надумано!

– Точно так и сделать!

Иные даже встали, будто хотели приняться за работу без промедления.

– Ночью? – спросила Озора. – Или днем?

– Давайте-ка ночью, – решила Мирава. – Чтобы к утру готово было, а потом я отвезу ее и в полночь сожгу.

– Кто будет делать? – спросила Вербина. – Старухи?

– Вдовы! – воскликнула Годома и протянула вперед руки, будто предлагая их. – Сколько нас нынче в Тархан-городце – живо управимся!

Мирава задумалась. Обыденные работы должны делать «чистые» женщины, не живущие с мужьями, – либо девицы, либо вдовы, либо старухи. Старухи опытны, вдов и правда теперь три десятка наберется, однако…

– Девы! – решила она. – Дева вызвала беду, девы и отведут. Завтра как стемнеет, присылайте ко мне сюда ваших.

– Ох, не справятся девки! – Осгерда покачала головой. – Они ж привычные не работать, а языками трепать на супрядках, а языками-то и нельзя!

– Жизни женихов своих захотят у Морены откупить – справятся, – сказала Мирава.

Если бы ради жизни Ольрада нужно было молчать, она могла бы молчать целый год.

* * *"

"Ольрад ушел ночевать к Хельву, а Мирава, нарядно одетая, под вечер стала ждать гостей. На столе и на ларе горели огоньки в глиняных светильниках, заправленных воском. Когда стемнело, пришла Вербина со своей дочерью Вересей, Риманта привела Своёну, потом явилась Осгерда. В этот вечер все до одной девы Тархан-городца, уже облаченные в поневу, садились за пряжу, но те, кому предстояло ткать, собрались к Мираве. Почти у каждой кто-то сгинул в походе – отец, брат, – и они были одеты «в печаль», но ради торжественного случая это была «нарядная печаль»[70], и оттого девы особенно походили на молодых судениц, юных и строгих богинь, прях судьбы. Отобрали самых взрослых – лет пятнадцати-шестнадцати, тех, кто уже года два-три обучался ткачеству и набрался хоть какой-то сноровки. Нашлось их девять – в самый раз. Каждая принесла льняную кудель и прялку. Здороваясь поклоном, тут же садились и начинали прясть.