Хаски и его учитель белый кот. Том III

Глаза Чу Ваньнина были плотно закрыты, но все его тело била неудержимая дрожь. С головы до ног он сгорал от вожделения, кожа полыхала алым румянцем, словно он был сильно пьян. Он чувствовал стыд и печаль, но под воздействием афродизиаков эти эмоции были размыты. Словно чернила по бумаге, возбуждение и удовольствие от вторжения Мо Жаня медленно растекались по его телу.

Тасянь-Цзюнь запрокинул голову Чу Ваньнина и, обхватив его за шею, впился зубами в мочку уха, прижав к себе еще крепче. Его член был слишком велик, и теперь, когда он проник еще глубже, дыхание Чу Ваньнина сбилось, брови сошлись, а лицо исказилось в болезненной гримасе.

— Больно? — хрипло спросил прекрасно видевший его реакцию Тасянь-Цзюнь. — Потерпи немного, и я хорошенько тебя выебу. Учитель, я заставлю тебя вспомнить, как это приятно, когда ты делаешь это со мной.

Может быть из-за того, что афродизиак туманил разум, сознание Чу Ваньнина плыло, становясь все менее ясным. А может, дело было в том, что Тасянь-Цзюнь так увлекся, что забыл об обращении «этот достопочтенный» и говорил о себе просто «я», совсем как тогда, когда все это еще не случилось.

В глазах Чу Ваньнина промелькнула неясная искра и глаза, что половину жизни были острыми и холодными как нож, на мгновение стали мягкими и теплыми.

Этот взгляд так возбудил измученного жаждой ответной страсти императора, что он взял его на руки и, сев на заваленную подушками и выделанными шкурами постель, раздвинул его бедра и начал яростно двигаться, снова и снова глубоко пронзая его тело своим огромным членом.

Поначалу, намертво сцепив зубы, Чу Ваньнин изо всех сил сдерживался, чтобы с его губ не слетело ни звука, но по мере того, как движения Тасянь-Цзюня становились все быстрее и яростнее, слушая его тяжелое сбившееся дыхание, постепенно он начал терять контроль, и сдавленные низкие стоны и вздохи начали просачиваться наружу, слетая с его приоткрытых губ. Хотя эти тихие звуки были почти неразличимы, но Тасянь-Цзюнь, казалось, слышал самые развратные крики и стоны и, возбуждаясь все больше, наращивал темп, еще глубже и стремительнее вонзался в его тело.

— Кричи.

— …

— Зачем сдерживаешься? Разве в прошлой жизни ты не кричал, умоляя, чтобы этот достопочтенный трахнул тебя… обхватив ногами талию этого достопочтенного, ты умолял кончить в тебя и не вытаскивать…

Лицо Чу Ваньнина так сильно пылало от стыда, что казалось еще немного и брызнет кровь, а Тасянь-Цзюнь, энергично и неутомимо двигая бедрами, продолжал нашептывать ему о тех до невозможности грязных вещах, что были между ними в прошлом, да с таким удовольствием, словно хвастался драгоценностями из семейной сокровищницы.

Словно под влиянием какой-то навязчивой идеи, Тасянь-Цзюнь становился все более нетерпимым и свирепым.