Хаски и его учитель белый кот. Том III

На украшенной затейливой резьбой большой кушетке из красного сандала, что была скрыта от посетителей лишь тонкой кисеей и звенящим жемчужным занавесом, он продолжил трахать Чу Ваньнина.

— Ни звука… ведь я уже публично объявил о том, что позвал королевскую наложницу Чу, дабы одарить ее высочайшей милостью. У тебя еще есть возможность сохранить лицо, — тяжело дыша, пробормотал он, продолжая ритмично вдавливать Чу Ваньнина в кушетку, — но если начнешь кричать, эти плешивые ослы тут же поймут, что я трахаю именно тебя.

— Мо Вэйюй… — человек под ним был так унижен, что уголки его глаз покраснели от мучительного стыда, — ты — негодяй!

Тасянь-Цзюнь в ответ лишь еще яростнее принялся скользить внутри его тела туда-сюда и полным неприкрытой похоти голосом с насмешкой сказал:

— Золотце мое, внизу ты такое горячее и мокрое, так почему сверху твой рот такой упрямый и жесткий? Какое-то время тебе придется сдерживаться и не охать даже когда будет слишком хорошо.

Не зная, что происходит внутри, монахи вошли и сквозь полупрозрачный светло-желтый шелк увидели неясный силуэт спины императора и пару широко расставленных длинных стройных ног, которые от каждого глубокого и грубого проникновения Тасянь-Цзюня беспомощно вздрагивали. Поджатые пальцы на этих ногах были нежные и белые, словно щедро омытые дождем и росой[268.8] лепестки орхидеи.

Свое прошение монахи облачили в витиеватую и запутанную речь, так что Мо Жань, который и без того ее особо и не слушал, ничего толком не понял.

В памяти сохранился лишь Чу Ваньнин, который даже почти достигнув кульминации, не проронил ни звука. Лишь слезы стекали из красных, как кармин, уголков глаз. В тот момент, когда он грубо вонзился в него на полную, внезапная судорога выгнула тело Чу Ваньнина дугой. Удовлетворение от долгожданной разрядки и почти физическая боль из-за того, что ему приходилось скрывать свое удовольствие, вынудили его прокусить губу, чтобы подавить рвущийся из горла стон…

Слишком возбуждающе.

После того, как эти монахи, наконец, ушли, Тасянь-Цзюнь совсем перестал сдерживаться и закинув ослабевшую длинную ногу Чу Ваньнина себе на плечо, с нарастающей силой и свирепостью принялся вколачиваться в него сбоку.

— Ваньнин, не сдерживайся, здесь больше никого нет.

Но сознание Чу Ваньнина уже рассеялось, и все, что он ясно помнил на тот момент, это что нельзя издать ни единого звука. Склонившись, Тасянь-Цзюнь поцеловал его красные от свежей крови губы, смакуя их ржавый вкус.

— Никого больше нет…

Он опять перевернул Чу Ваньнина, так чтобы он лежал на нем, и продолжил свою атаку на его тело. Обжигающе горячий и твердый член сновал туда-сюда в уже мокром узком проходе, в то время как пара рук ласкала залитую слезами крепкую мужскую грудь.